Памелла Джекел

Звезда моря

Часть 1

Корк, Ирландия, 1700 г

Пей, пей до дна, бесстрашная душа,

Пусть земля уплывает из-под ног,

Пусть гром гремит и стонет преисподняя,

Пей до дна и снова наполняй бокал.

(Из старинной пиратской песни, посвящённой Анне Бонни.)

Уже вторые сутки Маргарет Мэри Бреннан страдала в беспощадных родовых муках. Все ее тело было мокрым от пота, некогда плоский девичий живот раздулся и покрылся пятнами. Золотисто-каштановые волосы разметались по грубым простыням. Когда боль накатывалась с новой силой, она стонала.

— Кричи, кричи, все, что хочешь, девочка, — уговаривала повивальная бабка. — Никто кроме меня не слышит. — Ее мягкие руки гладили дрожащее тело Мэри.

Мерцающий огонек свечи падал на каменную стену. Сквозь тростниковую крышу Мэри слышала, как дует ветер с залива, и представляла, как вздымаются волны.

— Сегодня сильный ветер, — задыхаясь, сказала она.

Ей было все равно, о чем говорить, лишь бы отвлечься от этой неистовой, раздирающей боли, которая, казалось, скручивала ее в узел.

— Да колючий мартовский ветер. Ревет как зверь, — женщина перевела взгляд с Мэри на тускло горящую свечу, — Сейчас ты должна собрать все свои силы. Воды отошли еще сутки назад, ребенок должен родиться сегодня, или он умрет.

Вдруг она резко наклонилась вперед, с силой дернув стонущую молодую женщину за плечи и прижимая ее грудь к животу Мэри задохнулась от боли и закричала. Но у нее не осталось сил на проклятие. Бедняжка снова закрыла глаза. Кожа от потуг стала багровой.

Это был первый и единственный громкий крик, вырвавшийся у нее, хотя она и поклялась не издать ни звука во время родов. Мэри твердо решила спрятать этого ребенка от буравящих взглядов горожан. Крик оборвался. Сейчас она напоминала животное, хрипящее от непосильных мук.

— Я вижу головку ребенка! Тужься! Ну же, еще раз! — приказала повитуха и потянулась к ее ногам.

Одним непомерным усилием Мэри оттолкнула ее руки, схватила себя за колени и притянула их к животу, преодолевая дикую боль и чувствуя неожиданное облегчение. Она ощущала движение ребенка, как будто сильное течение подхватило его и несло навстречу свету. Дрожащие от напряжения ноги опустились, и Мэри потужилась в последний раз. Затем она откинула голову на мокрое от пота белье, освобожденная от этого окровавленного мяукающего младенца — бремени, которое она, вопреки всему, носила в себе девять долгих месяцев.

Через серую дымку забытья, окутавшую ее мозг, Мэри услышала:

— Девочка, замечательная девочка, с рыжими волосами, чиста и прекрасна, как новый день.

Ребенок размахивал окровавленными кулачками и громко пищал. Мэри устало приподняла веки.

— Девочка… Ведь я обещала ему сильного сына, чтоб ее… Приведите кормилицу, чтобы ребенок перестал кричать, а потом пошлите за ее отцом, — с трудом произнесла Мэри, даже не взглянув на дочь. Потом попыталась пригладить руками спутанные волосы и вытереть лоб. И через несколько минут она уже дремала, ожидая приезда Уильяма.

***

Имение Уильяма Кормака находилось за гаванью Корка, на высоком холме. Оттуда виднелись ощетинившиеся черные мачты огромных кораблей. В 1700 году Корк был оживленным портом, последним на западе между Европой и выходом в Атлантику и как две капли воды похожим на Бристоль. Пологий берег давал возможность причаливать к нему двух— и трехмачтовым судам из Дублина, Бристоля, Лондона, южного берега Франции, Испании, Лиссабона, и даже южных колоний Нового Света.

Отец Уильяма был одним из первых купцов-протестантов, захвативших Ирландию после установления диктатуры Кромвеля. Кормак-старший построил свое великолепное поместье на руинах владений побежденных католиков на деньги, которые вымогались королевскими судами по указам, задушившим ирландскую колонию и се торговлю.

Когда Уильям достиг совершеннолетия, его отправили в Англию изучать право, а возвратившись, он вступил во владение своим крошечным островным королевством. Он был англичанином, о чем часто напоминал его отец. И тем самым выиграл в жизни счастливый лотерейный билет. Подобно отцу, настоящему колонисту, Уильям воспринимал ирландцев как послушную рабочую скотину, а Ирландию — как подходящее хранилище для своих денег.

Теперь, стоя у темного окна и глядя как мартовский ветер гнет деревья вдоль дороги, он ждал известия о своей любимой и будущем наследнике.

Раздался нетерпеливый стук в дверь, и вошел Томас, слуга, держа в руках яркую свечу.

— Какие новости? — быстро спросил Кормак, чувствуя, что все уже кончилось.

— Все в порядке, милорд.

Но Кормак чувствовал нерешительность в его голосе. Уильям в раздражении сжал руку, от чего пламя свечи покачнулось.

— Ну, говори быстрее! Что с девушкой?

Томас приехал из Англии с отцом Кормака и хорошо знал Уильяма, знал точно, как использовать молчание как признак осуждения. Он медленно, с холодным достоинством повернулся, чтобы поставить свечу на стол. Когда он снова взглянул на Кормака, лицо хозяина излучало нежность.

— Мария чувствует себя хорошо, милорд, у Вас родилась девочка.

Кормак заметил; что слуга произнес христианское имя женщины, это было признаком неуважения, но сейчас его внимание сосредоточилось на более важном.

Заметив удивление на лице хозяина, старый слуга смягчился. Он вспомнил, каким порывистым ребенком был Уильям — веселым, резвым, непосредственным.

— Сожалею, милорд, но, возможно, в следующем году леди Элизабет сможет подарить Вам сына.

Удивление на лице Уильяма Кормака тут же сменилось неприязнью. Он пожал плечами в ответ на утешение Томаса.

— О чем ты, Томас! По мне лучше одна ничего не стоящая девочка из утробы Мэри, чем целый рой мальчиков из толстого, бесплодного живота Элизабет Суини. Ты сказал, что с Мэри все в порядке, хочет ли она видеть меня? — И, не дожидаясь ответа, он схватил со стула свои часы, — я сейчас же отправлюсь к ней.

По дороге из Корка в близлежащую деревню, где сейчас была Мэри, он вспомнил ту веселую, живую, готовую на все девушку, которую привел в его спальню случай. Она была миловидной и пухленькой еще до того, как стала носить под сердцем его ребенка. Уильям был одинок и нуждался в женщине. Он вспомнил тот день, когда впервые увидел Мэри. Ее темные волосы были спрятаны под шляпкой, но тонкие завитки струились по шее. Она смело подняла на него темно-зеленые глаза, и он не смог отвести от них взгляд. Грудь вздымалась под тугим корсажем девушки, когда та сражалась с тяжелыми чемоданами Элизабет. Его жена так торопилась к своей мамочке, что никогда не заметила бы, что Уильям следит глазами за служанкой.

Вначале девушка была для него только объектом для развлечения. Маргарет Мэри Бреннан казалась прямой противоположностью его вечно жалующейся жене. Высокая, стройная, с живыми темными глазами и полупрозрачной кожей. Тонкими чертами лица она напоминала Кормаку морскую птичку, гладкую и незатейливую. И, кроме всего прочего, он был не тем мужчиной, который долгое время мог оставаться без женского внимания и утешения. Ему исполнилось тридцать лет, он был широкоплечим, полным жизненных сил, с не слишком высокими запросами. Чтобы удовлетворить их, ему вполне хватало тех стабильных доходов, которые он имел с кораблей в заливе. Он часто ощущал нежность и безрассудство в своих чувствах к этой девушке, которые пробирали его, как крепкий ром.

В стороне от назойливых любопытных глаз Корка и семьи Суини Мэри добровольно стала его любовницей. Она не была девственницей, тем не менее у нее хватило девической скромности, чтобы бросить вызов его обольщению, или она оказалась достаточно умна, чтобы он воспринял это именно так.

Уильям не знал, когда он перестал видеть в Мэри только игрушку и стал думать о ней как о своей женщине. Возможно тогда, когда стал осознавать, что заботится о том, хорошо ли ей с ним. Он начал замечать ее безмолвное достоинство. Она была выше большинства женщин, с длинными ногами и полными бедрами, на которых пышно кружились юбки, и Уильям находил это очень соблазнительным. Мэри была малообразованной девушкой, но смышленой, проворной и с правильной речью. Девушка умела немного читать и писать, что было необычно для ее сословия.

Но теперь положение Мэри изменилось. И Уильяма это очень заботило. Он позволил ей покинуть свой дом на время родов только потому, что она настаивала на этом. Как лисица ищет свою нору, Мэри искала темное потайное место, чтобы произвести на свет своего ребенка. И он уже не мог возражать ей.

Не доезжая мили до маленького домика, который являлся частью его собственности, Уильям пришпорил коня. Он вспоминал, как Мэри отвечала на его страсть и все возрастающую любовь, объятием на объятие, с неистовой решимостью и пылким восторгом. Вскоре она оставалась в его постели уже на всю ночь, но они не испытывали вожделения… только безудержное желание. Даже сейчас, на холодном мартовском ветру, он как будто ощущал присутствие Мэри и желал ее. Элизабет по сравнению с ней казалась старой девой. Мэри была сама жизнь. Беременность сделала ее еще более страстной, чем обычно. И сейчас она родила ему ребенка, девочку. Он знал, что не сможет бросить ни ее, ни их ребенка.

Сквозь непрерывное завывание ветра Мэри услышала стук копыт. Она знала, что это приехал Уильям. Женщина не спала и не брала на руки ребенка, пока он не приехал. Она приподнялась на локте в своей кровати и была сбита с толку той слабостью, которую внезапно почувствовала. Мэри взглянула на сидевшую в углу повивальную бабку и на младенца, которого та держала в складках своей одежды.

— Принесите мне ребенка и оставьте нас. Мистер Кормак оплатит ваши услуги, — прошептала она.

Бабка встала и принесла ребенка, завернутого в чистую пеленку, — маленький сверток, в верхней части которого выглядывал один-единственный завиток рыжих волос. Мэри хотела попросить ее никому не говорить о рождении ребенка, но инстинктивно поняла, что такая просьба бесполезна. О ребенке скоро начнет сплетничать весь порт. И она не была уверена, что сожалеет об этом.

Уильям ворвался в комнату и затаил дыхание, в то время как сиделка выскользнула за дверь. Он не обращал внимания ни на кого и ни на что в доме, кроме своей Мэри. Мужчина упал на колени у изголовья кровати и молча взял в ладонь обе ее руки, а второй ладонью расправил разбросанные по подушке спутанные волосы женщины.

— Моя голубка! Слава Богу, с тобой все в порядке? Когда он прикоснулся губами к лицу Мэри, она почувствовала необычайный прилив сил, и что-то в ней всколыхнулось. Женщина не отводила глаз от его смуглого лица и темных волос, более темных, чем должны быть волосы у англичанина. Только пронзительный взгляд его голубых глаз и утонченные самонадеянные черты говорили о знатном происхождении. Мэри притянула его голову к своей груди.

— Посмотри, кого создала наша страсть, мой Уильям. Замечательная девчушка с рыжими волосами, как солнышко.

Она ни выражением лица, ни голосом не показала, что извиняется, но внимательно следила за его лицом, думая увидеть на нем признаки разочарования, которое, как она считала, неизбежно должно было появиться, но не заметила ничего подобного. Вместо этого он обнял Мэри и малышку сильными руками и крепко и нежно прижал их к своей груди, как бы связывая себя и их в единое целое. Ощутив его плечо, Мэри с облегчением улыбнулась, и волнение ушло.

Ночью они разговаривали, и ребенок спал на руках у отца.

— Госпожа Суини знает о родах, не так ли? — Мэри никак не могла заставить себя произнести христианское имя своей бывшей хозяйки.

— О, любовь моя, можешь быть уверена, уже сейчас она знает о ребенке, — сказал Уильям с кривой усмешкой. — И без сомнения, она чрезвычайно огорчена, что это девочка.

— А ты? — Мэри больше не смотрела на него так пристально, потому что знала ответ.

— Моя дорогая, меня это нисколько не заботит. Где это записано, что только мужчина может править миром? Эта леди может по праву стать второй Элизабет или королевой. — Уильям погладил щечку ребенка, и крошечный мяукающий ротик слепо последовал за его пальцем, стараясь губками достать источник такого удовольствия. — Это наш ребенок! И к черту все и всех!

— Да, у Мэри Бреннан прекрасная дочь, но это не повод, чтобы допустить ее в большой дом на холме. — Она взяла девочку и приложила к груди, — и мы с ней должны кушать, милорд. Ты думаешь, эта сука вернется?

Кормак поморщился как всегда, когда Мэри выражалась вульгарно.

— Нет, Элизабет ясно дала понять, что между нами все кончено. Она уезжает к своим проклятым Суини навсегда.

Мэри пригладила пушок на детской головке и опустила глаза, не желая видеть боль, которую, она знала это, причинит ее следующий вопрос.

— А твоя мать, Уильям, она еще не простила тебя?

Кормак отвернулся. На мгновение на его лице отразилось замешательство, как будто всплыло старое воспоминание, затем он пожал плечами:

— Старая женщина решила, что меня надо наказать за мои грехи, — ответил он решительной усмешкой на хмурый взгляд Мэри. — Пусть оставляет все до последнего фартинга в толстых потных лапах Элизабет. Это все, что она от меня получит.

Мэри нежно улыбнулась, когда влажный ротик ребенка опять нашел ее сосок. Девочка поела еще чуть-чуть и уснула.

— Ничего не бойся, голубка. Мы проживем без ее проклятых денег. В этом сезоне мы получим хорошую прибыль, а все налоги уже уплачены. Цена ирландской шерсти настолько высока, что только очень состоятельные люди могут позволить себе приобрести ее. А у меня ее целый склад, да еще прекрасное белье. «Каролина» привезет нам много денег, когда вернется из Бристоля. Вы не будете голодать.

Он взял спящую девочку из рук Мэри. Ребенок открыл голубые, как небо, глаза. У малышки были розовые щечки, а сквозь тонкую кожу век просвечивали крошечные сосудики. Она зевнула, сжала кулачки и протянула руки к свету.

— А как мы назовем ее? Хочешь назвать ее Катарина или Изабель, как одну из этих невежественных святых в церковном приходе?

— Нет, никогда. Посмотри, как она зевает. Она уже слишком устала от нас обоих, — Мэри улыбнулась ему, — Мы назовем ее в честь королевы, как ты сказал. Но не королевы из прошлого, а королевы из будущего. Мы назовем ее Анна.

***

Внебрачный ребенок Кормака всколыхнул весь Корк.

Это было воспринято, как открытый вызов. Католики не удивлялись, что безбожник-протестант мог позволить себе такое, но даже протестанты объединились против него. Тайные любовные связи между хозяином и прислугой были обычным явлением и, как результат подобных шалостей, — незаконнорожденные дети. Но для хозяина, и к тому же преуспевающего, предпочесть девушку-служанку и ее отпрыска законной жене и наследникам — было делом неслыханным. Это восприняли, как угрозу укладу всего общества.

Семья Суини угрожала судом, но не сама Элизабет. Она осталась в доме своего отца и наотрез отказалась от дальнейших контактов с Уильямом Кормаком. В глубине души она чувствовала почти облегчение, так как считала, что замужество и супружеское ложе не для нее. Мать Кормака, униженная гонениями всего Корка, заболела и, в конце концов, умерла. Она выполнила свою угрозу и завещала все состояние Элизабет Суини и ее будущим наследникам, надеясь, что таким образом заставит вернуться Уильяма к его законной жене.

Элизабет через клан Суини передала распоряжение, что она установит Уильяму ежегодное пособие из наследства его матери, если он будет жить отдельно от своей «личной проститутки». Кормаку пришлось согласиться. У него не было выбора. Доходы от его предприятия не были так высоки, как он предполагал, а практика адвоката стала просто невозможна из-за разразившегося скандала.

Семь долгих лет он жил отдельно от Мэри и Анны, поселив их в доме неподалеку и неплохо обеспечивая. Каждый день, в тайне от всех, Уильям навещал Мэри Бреннан, что придало их страсти ещё больше остроты. Однажды он спросил, что ей больше всего нравится.

— Все, — улыбнулась Мэри. Она перечислила все те прелести, которые они делили между собой: нагота, щипки, покусывания, хихиканье, поцелуи, прикосновения, поглаживания, неистовый бросок и медленные дразнящие волны желания, и так до тех пор, пока страсть не достигнет высшей точки. Он никогда не встречал такого жизнелюбия в женщине и тоже не мог воздерживаться. Когда, однажды, она раздраженно и взволновано подняла вопрос о своем положении в его жизни, он твердо обещал, что они поженятся, как только будут решены его денежные проблемы. Кормак имел в виду некогда богатую флотилию, которая должна была прибыть во время следующего прилива. Мэри поверила ему.

Огромную часть своей любви Уильям отдавал Анне. В ее сверкающих глазах он видел себя и свое будущее. Она быстро росла и становилась высокой, крепкой, не по годам развитой девочкой, очень общительной, красивой, как ее мать, и сообразительной, как отец. Кормак часто брал ее с собой в доки и в город, переодетую мальчиком. Она стала подражать щегольской походке матросов и прятать свои рыжие кудри под маленькой зеленой кепкой. Тем, кто спрашивал, откуда этот мальчик, Уильям отвечал, что это его племянник — сын дальних родственников — приехал погостить у него. Но интересовались немногие.

Элизабет Суини случайно раскрыла откровенные уловки своего мужа, а так же то, что он продолжает любить Мэри и заботиться о ней и ее отпрыске. Без промедления она прекратила выплату пособия, тем самым оставив его без фартинга надежного дохода. Все его уверения, проклятия, вспышки гнева принесли мало пользы. Рос поток клиентов, не желающих больше иметь с ним дела.

Последней каплей было осознание им того факта, что Анна — единственная полноправная наследница его земель и сердца — достигнув восьмилетнего возраста, никогда не имела приличного платьица, не вплетала в волосы разноцветных лент, не играла с китайской куклой и не умела есть вилкой. Но она, казалось, была вполне довольна своей участью, носила мальчишескую одежду, всюду следовала за отцом, подражая ему.

Кормак был твердо уверен в том, что будущее Анны не должно быть заключено в рамки предрассудков кучки тупоголовых лицемеров. Он видел, что ее юному уму становилось тесно в этом маленьком мирке, подобно тому, как она вырастала из старых бриджей. Ее ручки были предназначены для более интересных вещей, чем поломанные ракушки и перья чаек, которые были сейчас ее любимыми игрушками. Кроме того, ей нужна была строгая няня с сильным характером. Анна росла ужасно упрямой, точь-в-точь, как ее мать. Но приличная няня не пошла бы в дом Кормака на службу к такой госпоже, как Мэри Бреннан. Кормак видел, что не может больше оставаться в Корке, восставшем против него.

Поэтому как многие прекрасные сыны Ирландии, он стал думать о том, чтобы покинуть Старый Свет. Он, подобно большинству колонистов, считал Англию своей родиной, но всегда чувствовал себя там чужим, так же, как и на Ирландской земле, которую узурпировали его предки. Но, если он чужак, то почему не в стране чужаков — Новом Свете? Эта идея родилась у него внезапно.

Вскоре в Корке сделал остановку корабль, следующий из южных колоний в Бристоль, чтобы взять на борт партию шотландской шерсти. Он привез небрежно отпечатанные циркуляры, которые переходили из рук в руки в доках и по всей деревне. Вот один такой, приколотый к стене таверны, и прочитал Кормак.