Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Проделав напрасную работу, которая сейчас гроша ломаного не стоит, — отрезал Верди.

— Ваша музыка! — запротестовал Сомма.

— Кто бы ни подделал это письмо, — сказал Верди, — он или глупец, или безумец.

Сомма неожиданно зашелся в кашле, и маэстро по-дружески хлопнул адвоката по спине. Успев, видимо, подумать, пока кашель мешал ему разговаривать, адвокат заявил:

— Не кажется ли вам, маэстро, что нужно показать это странное послание бригадиру карабинеров?

— Нет, — покачал головой Верди. — Нет, дорогой Сомма. Может, в вашей Венеции карабинеры и взялись бы найти шутника, но в нашей провинции, я думаю, это станет лишь темой для пересудов. Лично мне кажется, что в шутке этой, так или иначе, виноват наш дорогой импресарио Торелли. И если искать каллиграфа, умеющего подделывать почерки, то среди его знакомых или даже служащих театра.

— Почему вы так думаете, маэстро?

— Я спрашиваю себя: кто мог написать письмо, если не вы? Несомненно, тот, кто очень хотел бы, чтобы я как можно дольше оставался в неведении относительно распоряжения цензуры. Чтобы я закончил оперу и, следовательно, был заинтересован в ее постановке — даже ценой изменений в тексте. И синьор Торелли, не очень хорошо знакомый с моими привычками и требованиями, мог пребывать в заблуждении, что возможно оставить музыку в неприкосновенности, изменив только какие-то строфы в либретто или перенеся действие в… Лапландию или к аборигенам Новой Гвинеи!

— Бессмысленно обвинять синьора Торелли в недостойной фальсификации. Как адвокат, я разбил бы в суде доводы обвинения…

— Безусловно, и я не собираюсь судиться с синьором Торелли по этому поводу. Боюсь только, что…

Верди замолчал, потому что в комнату вошла Джузеппина. На ней было цветастое простое платье с широким подолом, в руке она держала корзинку, полную больших красных помидоров.

— Верди, — сказала она строго, — вы с синьором Антонио так кричите, что вас слышно даже на огороде, можно было подумать, вы сейчас подеретесь, и я поспешила…

— Ну что ты, Пеппина, — Верди поцеловал ее в лоб и отобрал корзинку, — мы с синьором Антонио ведем светскую беседу. Обсуждаем последнюю оперу маэстро Меркаданте. Это помидоры с первой грядки слева? — поинтересовался он.

— Справа, мой Верди, там больше солнца. Вы обсуждали «Призыв»? Ты уже прочитал клавир, который прислали со вчерашней почтой? А вы, синьор Антонио, неужели успели послушать эту оперу в «Ла Фениче»?

— Справа? Странно, — Верди не желал говорить о Меркаданте. Конечно, он не читал присланного клавира, да и не собирался этого делать. — Послушай, Пеппина, мы с синьором Антонио уже наговорились об опере, особенно… Ты знаешь о решении неаполитанского цензора? — с подозрением посмотрел на Джузеппину Верди.

— Конечно, — она пожала плечами. — Эту новость привез еще два дня назад Карло Пирелли, наш мясник, он ездил в Геную, а там, по его словам, только и говорят о…

— О том, какой это будет скандал, — мрачно заключил Верди.

— Об этом вы и спорили?

Верди и Сомма переглянулись.

— Спорили? — сказал Верди. — Нам не нужно спорить. Я не стану менять в своей музыке ни одной ноты. А синьор Сомма не изменит ни слова в своем тексте. Это решено.

— Но… — растерянно проговорила Джузеппина, — неустойка… Ты представляешь, какую сумму тебе придется…

— Представляю, — вздохнул Верди. — Попробую договориться с Торелли. Я могу передать ему права на постановку «Арольдо». Или пообещать новую оперу к следующему сезону. Не знаю, надо подумать.

— Мы могли бы закончить «Лира», — подал голос Сомма.

Верди сделал рукой отрицательный жест.

— «Лир», — сказал он, — нет, это совсем другое дело. Я не хочу торопиться. Мне нужен еще год-два, да и у вас, дорогой Сомма, нет даже третьего акта, я не говорю о финале, который, на мой взгляд, вовсе никуда не годится.

— Кофе, — быстро сказала Джузеппина, — подан в большой гостиной, пойдем туда.

— Замечательно, — сказал Верди. — Прошу вас, синьор Антонио.

Когда адвокат проходил в дверь, Верди придержал его за локоть и сказал на ухо, чтобы не слышала Джузеппина:

— И не будем сегодня об этих странных письмах.

Голос у маэстро был все же достаточно громким, Джузеппина удивленно посмотрела вслед мужчинам, что-то вспомнила, о чем еще вчера хотела сказать Верди, но быстрая эта мысль сразу вылетела из головы, хотя была, конечно, важна, о чем, впрочем, Джузеппина до поры до времени не подозревала.

Кофе действительно оказался хорошим. Даже замечательным. Отличный кофе.

Номер 11. Дуэт

Фридхолм и Ландстрем сидели в пустом в этот час кафетерии Института судебно-медицинской экспертизы и приканчивали третью порцию: майор пил разбавленный виски, а эксперт — черный кофе, в который добавил что-то из маленького пакетика, извлеченного из бокового кармана. Фридхолм очень надеялся, что это не какой-нибудь наркотик, от Ландстрема можно было ожидать чего угодно, прошлой зимой он голым расхаживал по промерзшему парку… не совсем голым, надо признать, на нем была набедренная повязка из настоящего лисьего меха… и рассказывал всем желавшим слушать, как это замечательно — быть единым с природой в любое время суток, месяца и сезона.

— Свен, — сказал Фридхолм, — мне почему-то вспомнилось… Чем закончилась для тебя давешняя прогулка в парке… я имею в виду…

— А чем она должна была закончиться? — удивился Ландстрем, допил третью чашку и посмотрел на донышко. — Ты имеешь в виду, не получил ли я выговор? Значит, ты не все знаешь даже в собственном ведомстве, ха-ха! Там ловили некоего Харальда, гомосексуалиста, совращавшего мальчиков. Торренс точно знал, что Харальд в парке, но ты ведь знаешь, сколько там укромных мест и сколько выходов, нужен взвод полиции, чтобы…

— И он предложил тебе поработать живцом? — догадался Фридхолм, поразившись неутомимой фантазии коллеги.

— Вот именно. Все получилось отлично — Харальд пристал ко мне минут через десять после того, как я попал в новостную программу.

— Но почему тебе? — продолжал удивляться Фридхолм.

— Потому что любого полицейского из нашего округа Харальд давно знает в лицо.

— Ну, хорошо, — вздохнул Фридхолм, — вернемся к нашим баранам.

— А чего к ним возвращаться? — Ландстрем подал знак официанту, и тот поспешил к их столику с еще одной чашкой кофе на маленьком блюдечке. — Нож мы уже обсудили, показания свидетелей тоже…

— Есть один момент, о котором я еще не сказал, потому что… Не знаю, суди сам, Свен. Через несколько часов после убийства Ресмарку звонил из Штатов какой-то тип, сказавший о себе, что он физик и что у него есть важные соображения по поводу случившегося. Почему физик? Какие соображения? Я позвонил в Бостонское управление полиции, но там сначала не хотели отвечать… я их понимаю, у них было пять утра… потом мы все-таки разобрались: нет у них в штате физиков, никто из полиции мне тогда не звонил, вот тебе первая странность, которой я пока не могу найти объяснения. Дальше. Примерно тогда же, когда убили Хоглунда, при точно таких же обстоятельствах в Бостоне, в театре Лирической оперы был убит некий Гастальдон, тоже тенор и тоже на балу в последней картине. Опера была другая, а обстоятельства практически те же.

— Там и кинжал был тоже бутафорский, если верить телевидению и интернету, — кивнул Ландстрем.

— Бутафорский. То же, что у нас.

— Отпечатки? — поинтересовался эксперт.

— Не знаю, — с оттенком неприязни в голосе сказал Фридхолм. — У бостонской полиции свои соображения. «Мы ведем расследование, нет причин для сопоставления этих двух преступлений».

— Нет причин? Два однотипных… даже просто одинаковых убийства, совершенных почти одновременно в двух странах — не причина?

— Для них — нет.

— Американцы — странный народ, — констатировал Ландстрем, обращаясь к кофейной чашке. — Всегда были странными. Помню, когда я служил в армии, нашу роту перевели в распоряжение ооновских «голубых касок» и отправили в…

— Потом расскажешь, хорошо? — перебил эксперта Фридхолм. — По-моему, эти два преступления не просто связаны. Они спланированы и организованы одним и тем же человеком. Исполнители разные, а идея, безусловно, одна. Мотив. Причина. Способ. Ну, способ, я уверен, был продиктован мотивом. Почему убийце непременно надо было, чтобы все произошло одновременно?

— По-моему, ты слишком увлекся этим совпадением, Петер, — покачал головой Ландстрем.

— Совпадением?

— Послушай. Убийство произошло при одинаковых обстоятельствах, да, я не спорю. Но у нас в опере была генеральная репетиция, а там — прогон отдельных сцен спектакля.

— Я думал, ты не в курсе.

— Об этом передавали в новостях, так что в курсе вся Швеция, Петер. И вся Европа, поскольку ВВС тоже сообщила эту удивительную историю. Послушай. Чтобы одновременно в разных частях планеты происходили одинаковые театральные действия, нужно скоординировать начало представлений, верно? И следить, чтобы остановки… это ведь были все-таки репетиции, а не спектакли, но даже и во время спектаклей трудно с такой точностью… ты меня понимаешь?

— Да. Но…

— Ты хочешь обвинить в заговоре всех, начиная с главных дирижеров, режиссеров, дирекции обоих театров?

— Что за чушь ты несешь, Свен? Терпеть не могу конспирологию!

— Это ты хочешь доказать мне чушь, Петер! Совершенно очевидно, что это случайное совпадение. Просто невозможно, имея столько привходящих обстоятельств (сотни участников, малейший сбой все губит!), срежиссировать одновременное… Ну, ты понимаешь. Совпадение. Все в жизни бывает. И достаточно принять эту гипотезу, сразу попадает в разряд случайных совпадений и то обстоятельство, что оба тенора были убиты бутафорскими кинжалами.

— Это еще почему? — возмутился Фридхолм.

— Математика, Петер, — вздохнул эксперт. — Какова вероятность случайного совпадения времени события? Надо посчитать, но думаю, в пределах одного шанса на сотню миллионов. Что добавляют к этому дополнительные совпадения: бутафорский нож и то, что убили именно тенора, а не баритона или сопрано, и что никто ничего не видел? Все эти обстоятельства уменьшают шанс совпадения с одного на сотню миллионов до одного на… скажем, миллиард. Это существенно? Нет, по сравнению с общей почти нулевой вероятностью это совершенно не существенно!

— В общем, Свен, ты занимаешься софистикой, — сказал Фридхолм. — Из того, что в этой цепочке одно звено наверняка появилось случайно, ты делаешь вывод, что остальные звенья тоже результат случайного совпадения.

— Конечно. Теория маловероятных событий…

— Оставь, я ничего не понимаю в этих теориях!

— Тогда поверь мне на слово. Тем более что совпадение все-таки не совсем полное. Оперы-то исполнялись разные.

— В том-то и дело, что одна и та же, — мрачно сообщил Фридхолм.

— Как? — удивился эксперт. — Верди, да. Но у нас ставили «Бал-маскарад», а в Бостоне «Густава III».

— Знания твои, Свен, все же не безграничны, как мне всегда казалось, — усмехнулся Фридхолм. — Если бы ты знал биографию Верди…

— Я ее знаю, насколько мне это необходимо. Родился в тысяча восемьсот тринадцатом году, десятого октября, в Ле Ронколе, деревне близ города Бусетто, умер двадцать седьмого января тысяча девятьсот…

— Числа ты запоминаешь замечательно, это я знаю! «Густав» — это первая, никогда не поставленная на сцене, редакция «Бал-маскарада». Разница между ними только в том, что в первом варианте убивают нашего дорогого короля Густава III, чьи годы правления тебе известны… нет-нет, не надо мне их называть… а во второй редакции убивают какого-то бостонского губернатора, которого никогда не было на самом деле. Верди написал «Густава», но неаполитанская цензура сюжет запретила, и пришлось перенести действие в Америку и в другое время.

— Вот оно что, — протянул Ландстрем. — Оказывается, ты большой знаток оперы. А я-то думал…

— Не люблю оперу, — поморщился Фридхолм. — Все это я вычитал в театральной программке.

— Собственно, то, что ты мне сказал, льет воду на мою мельницу. Мы или вынуждены утверждать, что совпадений не было вовсе, и получаем типичный конспирологический заговор… чепуха, да? Или будем следовать логике совпадений: уменьшение и без того ничтожной вероятности вдвое или даже в десять раз никак не отражается на ее практическом осуществлении. Право слово, Петер! Появление жизни на Земле — событие чрезвычайно мало вероятное. Нужно время, гораздо большее возраста Вселенной, чтобы эта вероятность осуществилась. Но она осуществилась! Мы живем на этой планете! И как бы на это обстоятельство повлияло то, что на самом деле вероятность этого события еще раз в десять уменьшилась? Да никак! Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Думаю, да, — сухо отозвался Фридхолм, не понявший из речи Ландстрема решительно ничего, кроме того, что нет смысла связывать два преступления, как и утверждают американские коллеги. — Хорошо, оставим это. Но… Зачем-то же звонил из Бостона некий человек, назвавшийся физиком?

— Какой-нибудь сумасшедший, — пожал плечами эксперт.

— Я бы хотел с ним поговорить.

— Думаешь, у него иной взгляд на теорию вероятности?

— Не знаю.

— Давай вернемся к нашим баранам, — сказал Ландстрем.

— Мы их и не бросали, — буркнул Фридхолм, допил остатки виски и подал официанту, двинувшемуся было к их столику, отрицательный знак.

— Никаких зацепок? — сочувственно сказал Ландстрем.

— Никаких. Поэтому я и хватаюсь за соломинку.

— Огромный театр, — сказал эксперт. — Сотни людей.

— Тысяча двести тридцать семь человек, включая охрану у главного и черного входов. Если бы это была премьера, людей оказалось бы вдвое больше.

— Ты так уверен, что ни один из них не мог вынести из театра нож? Ты уверен, что в огромном театре никто не мог такой нож спрятать?

— Теоретически, — хмыкнул Фридхолм. — А реально… Вероятность примерно такая, как ты мне сейчас описал. Шанс на миллионы. Сразу, как только на сцене началась паника, то есть меньше чем через минуту после убийства, были закрыты и заблокированы все двери из театра, их там восемь, включая грузовые ворота. Это сделал Зеттерстрем, детектив, работающий в театре.

— Полиция держит в театре своего сотрудника? — поднял брови Ландстрем.

— Не мы. В штате театра есть детективы, сейчас все помешаны на безопасности, у Зеттерстрема работают одиннадцать человек, они проверяют на входе сумки, там стоит рамка-металлоискатель… Когда ты был в театре последний раз, Свен?

— Не помню. Я вообще не большой любитель, знаешь ли… Особенно — оперы. Как и ты.

— Короче говоря, Зеттерстрем блокировал двери, из театра можно было выбраться только через окна не ниже третьего этажа. Окна второго, а они выходят только во двор, забраны решетками.

— Да… — протянул Ландстрем. — С третьего не спрыгнешь. Разве что прямо в седло разгоряченного коня, как в хорошем вестерне.

— Чушь, — поморщился Фридхолм. — Никакой нормальный мужчина не станет…

— Это ты мне объясняешь, Петер? — хохотнул эксперт. — Я-то прекрасно знаю, чем грозит мужскому достоинству такой прыжок, если даже совершить его точно и попасть в седло, а не мимо крупа. Хорошо, выбраться из театра не мог никто, пусть. Но в самом-то театре — это же громадина, от подвалов до крыши там…

— Подвалы отбрось, туда никто не спускался, там два входа, на обоих сигнализация и камеры слежения. Исключено. И на чердак никто не поднимался, говорю, чтобы закончить с этой темой. Зрители были блокированы в зале — все двери заперли одновременно со входными. Актеры — на сцене и за кулисами, технический персонал оставался на своих рабочих местах, это проверено, в течение ночи и до полудня следующего дня мои люди опросили всех и всех обыскали, причем тех, кто возмущался и не желал выворачивать карманы, — особенно тщательно.

— Ты держал зрителей в зале до утра? И никто не подал жалобу?

— Семнадцать, — усмехнулся Фридхолм. — На меня подали семнадцать жалоб, причем одну — на имя самого премьер-министра. Заседание дисциплинарной комиссии в следующий четверг, и если я до того времени не найду убийцу…

— Понимаю, — задумчиво сказал Ландстрем, разглядывая узор на дне кофейной чашки. — Хорошо, ножа нет. А что свидетели? На сцене темно, прожектор освещает только эту… Амелию… и убитого, верно? Но именно поэтому на них сосредоточено все внимание — и актеров, и зала. Видно каждое движение. И когда в этом круге появилась рука с ножом, это просто не могли не увидеть!

— Конечно, — кивнул Фридхолм. — Появилась фигура Ренато, это по роли секретарь Ричарда Варвика, губернатора города Бостон. Черное домино, сливающееся с фоном. Он взмахивает правой рукой, это видят все без исключения, Ричард падает, но как-то не театрально, и при этом что-то кричит… Амелия кричит тоже, что совсем ролью не предусмотрено, вот тут-то бдительный Зеттерстрем вдавил кнопку блокировки дверей, как он говорит, чисто инстинктивно.

— То есть, — уточнил Ландстрем, — никто, даже те, кто стоял рядом, не видел убийцу? Если, конечно, убийцей не был актер, что играл этого… секретаря.

— Ди Кампо? Исключено. Он все время находился в поле зрения по меньшей мере пяти-шести человек, все показывают одно и то же. Когда я его начал допрашивать, кстати, он находился в состоянии шока, и это была не симуляция, уверяю тебя. Нет, это не ди Кампо, как бы мне ни хотелось, чтобы это был он.

— Убийца-невидимка, — усмехнулся эксперт. — Нож-невидимка. Наверняка ты вспомнил «Призрак оперы», хороший был мюзикл, я смотрел его раза три, на DVD, конечно, точнее, жена смотрела, а я — краем глаза…

— Если бы в подвалах Национальной оперы обитал хоть кто-нибудь крупнее крысы…

— Ну, Петер, я вовсе не хочу сказать…

— Я понимаю, — мрачно проговорил Фридхолм и кивнул официанту, чтобы тот принес счет. — Но кто-то все-таки умудрился спрятать нож, несмотря на все обыски. И кто-то из тех, кто был вчера в театре, — убийца.

— Это понятно, — пожал плечами Ландстрем. Подошел официант, Фридхолм положил на тарелочку пять крон, эксперт добавил свои семь. Встали.

— Это понятно, — повторил Ландстрем, направляясь к выходу. — Ты, конечно, проверил, не выходил ли кто-нибудь из зала во время представления, не проходил ли за кулисы?

— Конечно, — сухо сказал Фридхолм. — А также кто из певцов, миманса и балета где стоял, кто кого видел и кто куда двигался.

— И ничего подозрительного?

— Ничего и никого.

— На сцене было темно.

— Только в последний момент. А до того — яркий свет, бал, танцы.

Ландстрем пропустил майора в дверь, вышел вслед за ним в коридор, где было тихо, только в дальнем конце работала шваброй уборщица.

— Поэтому тебя так заинтересовал тот странный звонок из Штатов? — спросил эксперт.

— В частности.

— Совсем невозможно отследить? На телефонной станции…

— Это был звонок с мобильного телефона.

— Тем более!

— Номер был блокирован, установить не удалось, в компании «Эрикссон» говорят, что сделали все возможное.

— Но они могли хотя бы определить место, откуда… Это же элементарно делается!

— О, конечно! Спутниковая система «Галилео», гордость, понимаешь ли, европейской системы космической навигации…