— Да у вас проповедь готовая, — оценил речь Пётр Алексеевич.
— Я это про пятьдесят домиков. — В глазах Пал Палыча уже блестели не угли — хитреца. — Тоже меру ищу: сколько могу продать, столько продам, а остальное раздам. И мне на душе легче, и Нина ня пилит, что всё куботейнерами с мёдом заставлено. Нам надо прожить так, чтобы и к Сатаны ня попасть, и рядом с Богом… Ня надо к Нему лезть, а — рядышком, с бочкý.
— Теперь, когда придёт пора расплачиваться с кем-то, кому должен, — улыбнулся Пётр Алексеевич, — буду напутствовать: вот деньги, берите, ад надеется на вас.
Не заметили, как миновали Воронкову Ниву, а потом и Соболицы. Впереди от шоссе отворачивала грунтовка.
— Здесь направо, — сказал с заднего сиденья Николай.
Вчера Пётр Алексеевич поинтересовался у Пал Палыча, почему Николай продолжает заниматься норной охотой, если пушнина упала в цене и больше не приносит охотнику прибыток. «Сало, — пояснил Пал Палыч. — Барсучий жир вытапливают и продают — средства от туберкулёза лучше нет. И для профилактики. Поллитровая банка три тыщи стоит. А с одного барсука в среднем три литра можно вытопить. Вот и считайте — Коля в прошлом году пять барсуков взял. Только сало в банке должно быть белое, — предупредил Пал Палыч, — как яйцо, как снег. Тогда оно самое хорошее. А если жёлтое или с жалтизной, значит пярежжёно, пяретомлёно в печи. Такое на одной доске по качеству — к свиному внутреннему».
Машину оставили на обочине. Сошли на луг с высокой пожухлой травой и ещё вспыхивающей в ней тут и там поздней зеленью. Сапоги шуршали о сухие стебли и чавкали в низинках, но влажная земля была не топкой. За лугом щетинились чёрные лозовые кусты, сквозь которые пришлось продираться, петляя и отводя от лица ветки. Затем кустарник перешёл в чернолесье, и вскоре глазам открылся большой бугор, одиноко возвышавшийся посреди плоского лесного пространства. Холм был метров семь-восемь в высоту и метров двадцать в диаметре, обликом походя на могильный курган варяжского ярла — не из самых родовитых. За склоны холма цеплялись чахлые деревца, а вершину венчал кряжистый вяз. Пал Палыч подтвердил: бугор рукотворный, памятник эпохи советской мелиорации — сюда свозили землю, когда рыли канавы, осушая окрестные поля, ныне затянутые лесом.
Накануне Пал Палыч рассказывал Петру Алексеевичу, что барсучья нора, как правило, закручена восьмёркой — иной раз по горизонтали, а бывает, что по вертикали, — и имеет несколько тупиковых ответвлений и выходов. Если барсук только взялся рыть себе обиталище, то поначалу может быть и один выход, но обычно — два и больше. Да и зверь этот не отшельник — случается до пяти барсуков живут вместе. А то и не только барсуков… «Копает норы в основном он, — рассказывал Пал Палыч, — барсук. А лиса и енот занимают. Ну, то есть прокопают тоже метр-два, но это чисто пустяки. А так — только барсук. И эти вселяются». — «Лиса прогоняет барсука?» — удивился Пётр Алексеевич. «Зачем? Никто никого ня прогоняет, все там живут: и лиса, и барсук, и енот. Только барсук в зиму идёт в самые нижние норы, на самую нижнюю глубину, енот — на самый верх, потому что у него мех и пух, а лиса в серядине, между ими двоими. Но когда собака начинает гонять, то енот может попасть и вниз, и лиса крутится — там уже няразбериха у них, когда собака гоняет». — «Все вместе, — восхитился Пётр Алексеевич, — как в сказочном теремке…» — «Да, — кивал Пал Палыч, — все вместе: и барсук, и енот, и лиса. И все полаживают. Идёшь, и ня знаешь, кого возьмёшь. Енота выкопал, опять собаку запустил в нору, она снова лает. Выкопал — барсук. Или лиса». Пётр Алексеевич светился от восторга.
У здешнего хозяина в норе было два выхода. Один располагался внизу склона, другой — метрах в четырёх от первого, на той же стороне холма, но чуть правее и выше. Николай пустил Чека в нижний лаз, тот юркнул в дыру — только его и видели; сам охотник тем временем расчехлил и собрал ружьё, заложив в стволы патроны. Вскоре из норы раздался лай, то удаляющийся, то как будто начинающий звучать отчётливей и звонче. Петру Алексеевичу было велено оставаться у входа и слушать — даёт ли Чек голос, а Николай с Пал Палычем, припадая ухом к земле, принялись обследовать холм в попытке определить, где именно пёс облаивает загнанного в тупик барсука. Пал Палыч усердствовал, раскраснелся, переползал с места на место; Николай выглядел спокойнее и деловитее — возможно, просто хотел показать, что ради любопытства городского гостя не расположен рвать жилы, — но и его вязаную шапку-петушок, а заодно и седоватый волосяной хвост, вскоре облепили собранные с земли палые листья.
Чек в глубине норы лаял приглушённо и размеренно, уже не сходя с места.
— Кажись, тут, — сказал Пал Палыч, слушая землю, как врач слушает грудную клетку пациента. — Здесь звончéй всего.
Николай тоже приложил ухо к тому месту, где возился Пал Палыч.
— Похоже, — подтвердил коротко.
Пал Палыч встал на ноги, достал из мешка лопату и принялся энергично копать. Николай сел рядом на землю и положил ружьё на колени.
— Бывает, и по два метра рыть приходится, и пó три, — поделился Пал Палыч с Петром Алексеевичем опытом. — Хорошо, если зямля или песок, а ну как глина — тут заморишься. — Лопата скребнула камень, и Пал Палыч выворотил из земли средних размеров булыжник. — С ней как? Если нора под глиной, под пластом этим идёт, то и собаку ня всякий раз услышишь — глина ход голосу ня даёт. Тогда надо ждать, когда собака выйдет — у ней от лая обезвоживание, вот она и выходит, чтобы снегу хватануть, и опять в нору. Мы раньше барсука с лисой брали в ноябре и позже, когда пяреленяют, — пояснил Пал Палыч. — И тут, как выйдет, надо её, собаку, на поводок, пока ня полезла туда снова, и — домой, а то просидишь у норы ещё два часа. И так весь день — впустую.
Прилетел пёстрый дятел, сел неподалёку на осину, покрутил, сверкая красным затылком, головой — что за люди, чем промышляют? Улетел. Пётр Алексеевич по-прежнему стоял у нижнего лаза, не понимая — взяться ли ему за вторую лопату и помочь Пал Палычу, или его место здесь, на посту слухача. Решил не проявлять инициативу и не уточнять, — если что, старшие товарищи направят.
— А на Лобно как за барсукам ходили помнишь? — обратился Пал Палыч к Николаю. — Там и по чатыре метра копали ямы, там норы глубоко и зямля сыпучая — широко копать приходилось. Ни одного барсука так на Лобно и ня взяли. — Пал Палыч ненадолго замолчал и поправился: — Это что меня касается, я лично ня взял. А другие — ня знаю…
Не успел Пал Палыч заглубиться и на пару штыков лопаты, как из норы показался Чек. Вышел наружу, сверкая шоколадной шёрсткой, будто и не ползал в земляной тьме, окинул взглядом картину внешних обстоятельств, преданно посмотрел в глаза хозяину, задрал лапу, пустил жёлтую струю на ствол чахлой ольхи и не спеша, осознавая свою значимость, вновь отправился в лаз. Вскоре из дыры раздался далёкий лай, на этот раз глуше, как будто в другом регистре. Пал Палыч с Николаем вновь принялись обследовать холм, припадая ухом к земле то тут, то там — на прежнем месте, где начали копать, Чека было уже не слышно.
— Перяшёл барсук, пока пёс отливал, — пояснил Пал Палыч, пластаясь по земле, точно палтус по дну зеленоватой бездны.
Подслушали собаку в новом месте, чуть ниже вяза, и тут уже взялись за дело вдвоём: Пал Палыч орудовал лопатой, Николай извлечённым из мешка топором подрубал корни. Однако вновь не преуспели — Чек в очередной раз, не дав докончить дело землекопам, выскользнул из норы и в поисках хозяина — на месте ли? — обследовал пространство. Теперь он даже не стал задирать лапу, чтобы оправдать нерадивость нуждой.
— Ня хваткий. — В голосе Пал Палыча сквозило разочарование. — Ня держит зверя, нет азарту.
Николай слегка наподдал ладонью псу по заду, снова направляя его в нору, на этот раз через верхний выход, — и всё сначала. Барсук, должно быть, в свой черёд перешёл на новое место, и теперь гавканье из дыры слышалось едва-едва, так что приходилось склоняться к самому отверстию, — при этом далёкий лай то и дело перемежался периодами неопределённой тишины. Петру Алексеевичу опять выпало стоять у лаза — того, откуда яснее можно было разобрать голос Чека, — и давать знать, когда пёс работает, а когда молчит. Пал Палыч и Николай прислушивались к земле, ползая по холму врастопырку, а Пётр Алексеевич переходил от одного выхода к другому и преклонялся долу, стараясь понять, где лай пса звучит отчётливей.
Он как раз стоял у затихшего нижнего и собирался подняться ко второму, когда из дыры вдруг выскочил здоровенный зверь, хватанул, как обжёг, зубами Петра Алексеевича за ногу чуть выше резинового голенища и грузно, но стремительно бросился в мелколесье, за которым густели лозовые кусты. Матёрый барсук размером не уступал барану, и его встопорщенный мех был сед, точно у волка. Николай с опозданием подхватил с земли ружьё и саданул из нижнего ствола по мелькающему среди деревьев с нежданной прытью увальню. Зверь на миг замер, словно получил пинок, обернулся, сверкнув глазом, и рванул дальше, в заросли. Николай ещё раз выстрелил вслед, но барсук уже не останавливался.