Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Питер Акройд

Лондонские сочинители

Предисловие

Питер Акройд, автор предлагаемого вашему вниманию романа, — наш современник, завоевавший широкую известность увлекательными и психологически тонкими произведениями об Англии и англичанах разных эпох. В данной книге, как и в других, глубокое знание истории и литературы позволяет писателю свободно, без натужной стилизации, выстраивать сюжет и характеры действующих лиц, сыгравших на определенном этапе заметную роль в английской культуре.

Таков, например, Чарльз Лэм (1775—1834), один из главных героев книги. Хотя автор вроде бы не сильно меняет канву его жизни, Чарльз, как нам кажется, предстает в романе человеком неглубоким, этаким пустоватым клерком, выпивохой, начинающим честолюбивым литератором, не слишком щедро одаренным талантом и потому завистливым. Разумеется, автор волен рисовать своего литературного героя так, как ему, автору, заблагорассудится. Но стоит заметить, что прототип этого персонажа, подлинный Чарльз Лэм, эрудит, остроумец, знаток Шекспира, и по сию пору известен в Англии как поэт и один из крупнейших эссеистов своей эпохи. Недаром с ним водили дружбу такие столпы английской словесности, как критик и публицист Уильям Хэзлитт (1778—1830), поэты Сэмюэл Тейлор Колридж (1772—1834), Уильям Вордсворт (1770—1850), Роберт Саути (1774—1843). В романе Чарльз упоминает или прямо цитирует свои реальные, хорошо известные, полные мягкого юмора очерки и зарисовки, которые он публиковал под псевдонимом Элия.

Да, он действительно часто и подолгу сиживал с друзьями в пивных после унылого рабочего дня в конторе крупной компании. Поэт Томас Гуд (1799—1845), его современник и приятель, замечает, что Чарльз Лэм «измерял расстояния не мерой длины, а мерой выпитого пива: „Вот я и отшагал пинту“. Многажды сопровождал я его в этих состязаниях с зельем из пивоварни Мьюза, да и сам не чурался такого противоборства. И что за веселая и поучительная шла между нами беседа!» С известной поэтической вольностью Чарльз описал это пагубное пристрастие в своем эссе «Исповедь пьянчужки».

Особенность романа состоит еще и в том, что в текст вплетено множество прямых и скрытых цитат, главным образом из пьес Шекспира, но не только: здесь немало библейских речений и ссылок, а также парафразов и аллюзий на произведения других классиков английской (например, Мильтона) или мировой литературы (например, Горация). Многие из таких цитат давно вошли в плоть и кровь английского языка, их связь с литературным первоисточником ныне почти не ощущается англичанами, кроме немногочисленных блестящих эрудитов, в число которых безусловно входит Питер Акройд. Ситуация напоминает ту «вторую жизнь», которой давно живет в русском языке и речи едва ли не весь текст комедии Александра Грибоедова «Горе от ума».

Однако цитатный характер реплик одного из персонажей «Лондонских сочинителей», дряхлеющего и, по всей видимости, выживающего из ума мистера Лэма-старшего, наводит на мысль, что человек этот не так уж и сенилен, как кажется; в его словах начинает сквозить тайный, глубокий, порой провидческий смысл. И сами эти цитаты, прямые и косвенные, словно поддерживают на плаву тонущее во мраке маразма сознание старика.

Прочие герои романа — все, почти без исключения, любители и знатоки английской изящной словесности — тоже часто изъясняются крылатыми фразами. Эти цитаты и аллюзии создают вокруг них своего рода кружевную сеть, отчасти мешающую этим персонажам выбраться на широкий литературный простор и проложить там свою дорогу. Могучие фигуры английского литературного Ренессанса как бы застят им свет. Отсюда проистекают коллизии, которые так или иначе влияют на их психику и саму их жизнь.

Признаемся, что выявить и опознать все цитаты, аллюзии и реминисценции, щедро рассыпанные по тексту романа, — задача почти непосильная и не всегда благодарная. Часто они столь искусно вплетены в текст, что не воспринимаются как заимствования из других литературных произведений. Согласитесь, трудно считать яркой цитатой реплику «И это тоже верно», если не знать, где именно, кем и при каких обстоятельствах она произнесена в произведении-источнике. Автор данного предисловия и переводчик романа на русский язык положили на это много сил, но преуспели далеко не во всем и, отчаявшись, завершают поиски тоже цитатой из Горация: «Feci quod potui, faciant meliora potentes». [Я сделал все, что мог; пусть, кто может, сделает лучше (лат). (Здесь и далее — прим. перев.)]

Дерзай же, эрудированный и дотошный читатель! Желаем тебе увлекательного путешествия в воссозданный пером Питера Акройда мир и, конечно, новых литературных открытий.

Питер Рэй

Лондонские сочинители [Впервые роман опубликован в журнале «Иностранная литература», № 7, 2007.]

Перед вами не бытовая хроника отдельного семейства, а художественный вымысел. Ради того, чтобы придать повествованию больший размах, я выдумал некоторых героев и несколько изменил реальный ход событий в жизни семьи Лэм.

П. А.

Глава первая

— Ненавижу конскую вонь.

Мэри Лэм подошла к окну и легонько провела пальцами по чуть пожелтевшей кружевной оторочке платья. Платье было старинное, но Мэри чувствовала себя в нем легко и непринужденно, будто ей было совершенно все равно, чем прикрывать наготу.

— Не город, а огромный нужник.

Кроме нее, в гостиной никого не было, и Мэри обратила к солнцу обезображенное лицо — шесть лет тому назад она перенесла оспу. Стоя под яркими лучами, она вообразила, что вместо лица у нее изрытая ямами и впадинами поверхность луны.

В гостиную стремительно вошел Чарльз Лэм с тонким зеленым томиком в руке:

— Все-таки я отыскал цитату, дорогая. И знаешь где? В «Конце». [Речь идет о пьесе У. Шекспира «Конец — делу венец». Буквально ее название означает: «Все хорошо, что хорошо кончается».]

Мэри с улыбкой повернулась к брату. Его бурная радость ее не смутила; мысли о луне тут же вылетели из головы.

— А ты веришь, что это в самом деле так?

— Что, милая?

— Что конец — делу венец и все хорошо, что хорошо кончается?

— Очень надеюсь, что да.

Ворот его полотняной рубашки был расстегнут, мягкий галстук завязан небрежно.

— Можно я тебе прочитаю?

Чарльз опустился в кресло и быстрым точным движением скрестил ноги. Эта мгновенная перемена позы уже давно не удивляла Мэри. Держа томик в вытянутой руке, он продекламировал:

— «А говорят, что время чудес миновало! У нас развелись философы, которые все сверхъестественное и загадочное объявляют простым и обыденным. А из этого проистекает, что мы отгораживаемся мнимым знанием от мира и потрясающие явления считаем пустяками, тогда как следовало бы испытывать священный ужас». [Шекспир У. Конец — делу венец. Перевод Мих. Донского.] Это Лафё говорит Паролю. Точно та же мысль, что у Гоббса. [Гоббс Томас (1588—1679) — английский философ.]

Мэри обыкновенно читала все, что читал брат, только медленнее, глубоко погружаясь в произведение. Сидя у окна — того самого, где минуту назад она подставляла лицо солнечным лучам, — она пыталась разобраться в чувствах, навеянных прочитанным. В такие минуты, признавалась она брату, ей чудится, что она часть мирового духа. Разговоры с Чарльзом были для Мэри большой отрадой, ради них она главным образом и читала книги. Беседовали они вечерами, если Чарльз возвращался из Ост-Индской компании трезвым. Видя в сияющих напротив глазах родную душу, они делились друг с другом самым сокровенным.

— Как там сказано? «Мнимое знание»? Что за чудная дикция у тебя, Чарльз. Вот бы мне твои таланты.

Она восхищалась братом ровно в той мере, в какой была недовольна собой.

— Слова, слова, слова. [Шекспир У. Гамлет. Акт 2, сцена 2. Перевод M. Лозинского.]

— А к нашим знакомым они тоже приложимы? — вдруг спросила Мэри.

— Какие именно, дорогая?

— Выражения «мнимое знание» и «священный ужас».

— Поясни свою мысль.

— Мне мнится, то есть кажется, что я знаю папу, но должна ли я испытывать перед ним священный ужас?

В то воскресное утро их родители как раз возвращались из храма диссентеров, [Диссентеры — протестантские секты, отделившиеся от англиканской Церкви.] что на углу Линкольнз-Инн-лейн и Спаниш-стрит. Мэри наблюдала в окно, как мать с отцом медленно бредут по переулкам. Отец уже начал заметно дряхлеть, но миссис Лэм крепко держала его под руку, не позволяя горбиться. До дома им оставалось пройти ярдов сто, не больше.

— А возьмем Селвина Оньонза, — продолжала Мэри.

Оньонз, тоже весьма просвещенный господин, работал вместе с Чарльзом в конторе на Леденхолл-стрит.

— Положим, я знаю, до каких шуток и проказ он охотник, но должна ли я испытывать священный ужас перед его недоброжелательством к людям?

— Оньонз недоброжелателен? Что ты, он славный малый.

— Не спорю.

— Очень уж ты, сестричка, глубоко вникаешь.

Стояла поздняя осень, под лучами заходящего солнца кирпичные стены домов на противоположной стороне улицы окрасились в ярко-багровый цвет. Земля была усыпана апельсиновой кожурой, обрывками газет и опавшими листьями. На углу, вцепившись в ручку водоразборной колонки, стояла закутанная в огромную шаль старуха.

— Что значит — очень уж глубоко? — спросила Мэри, задетая невзначай брошенным замечанием брата. Какая неделикатность!.. А ведь она всегда свято верила в его тонкую натуру, видя в ней опору своего собственного существования.

— Видишь ли, Мэри, в некоторых предметах и людях глубины не бывает вообще. К таким принадлежит и Оньонз.

Раздосадованный собственным вероломством по отношению к приятелю, Чарльз поспешил сменить тему:

— Отчего мне по воскресеньям тошно? Это же выходной день. Но кругом так пусто и тоскливо. Я лишаюсь всяких жизненных сил. Голова не работает.

Чарльз вскочил со стула и подошел к сидящей у окна сестре.

— И оживает все только в сумерки, но тогда уже слишком поздно… А сейчас я пойду к себе и займусь Стерном. [Стерн Лоренс (1713—1768) — английский писатель, автор книг «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» и др.]

Такой поворот не был для Мэри неожиданностью. Про себя она называла это «остаться без Чарльза», обозначая этим выражением заполнявшее ее ощущение утраты, разочарования и неясного страха. Но она не чувствовала себя всеми покинутой. Ведь она почти никогда не бывала в доме одна.

А вот и родители. Услышав, как мать отпирает ключом дверь, Мэри невольно выпрямила и без того прямую спину, словно готовясь отразить удар. Мистер Лэм уже вытирает ноги о соломенный коврик у входной двери, а миссис Лэм велит Тиззи, служанке, сгрести и убрать опавшую листву. Чарльз же тем временем поглубже устраивается в кресле, берет в руки томик Стерна и совершенно отрешается от происходящего в доме. Мэри опять поворачивается к окну. С минуты на минуту войдут родители. Она готова снова стать дочерью.

— Посиди с отцом, Мэри, а я сделаю ему, бедняжке, гоголь-моголь с ромом. Похоже, он простыл.

Отец засмеялся и замотал головой.

— Что вы хотите сказать, мистер Лэм? — спросила жена.

Тот уставился на ее ноги.

— Вы совершенно правы. Я забыла снять башмаки. Уверена, вы всё подмечаете.

— Сними их, — произнес он. И снова рассмеялся.

* * *

Мэри Лэм не без любопытства наблюдала за тем, как дряхлеет отец. В свое время он был коммерсантом, умелым и решительным. Делами руководил так, будто вел войну с незримым врагом, и вечером возвращался на Лейстолл-стрит с видом победителя. Но однажды он пришел домой с выпученными глазами, в которых читался ужас, и произнес только одну фразу: «Не знаю, где я сегодня был». С того вечера в нем начались малозаметные, но неуклонные перемены. Прежде он был Мэри отцом, потом — другом, а в конце концов стал ее малым дитятей.

Чарльз Лэм, казалось, не замечал тягостных перемен в отце, всячески избегал его общества и каких-либо разговоров о его умственном угасании. Когда Мэри заводила речь о «папе», брат терпеливо выслушивал ее, но неизменно отмалчивался. Обсуждать эту тему он не мог.

* * *

Мистер Лэм сидел на выцветшем зеленом диване и нетерпеливо потирал руки в предвкушении гоголь-моголя.

Как только мать вышла из комнаты, Мэри подсела к отцу.

— Ты пел сегодня в церкви, папа?

— Священник ошибся.

— В чем же?

— В Вустершире не водятся кролики.

— Разве?

— Нет, и сдобные булочки тоже.

Миссис Лэм с горячностью уверяла окружающих, что в бессвязных речах мужа есть свой глубокий смысл, но Мэри знала, что никакого смысла в них нет. Однако же теперь отец интересовал ее больше, чем когда-либо прежде. Ее очень занимали его загадочные, ни с чем не вязавшиеся фразы; Мэри чудилось, что его устами английский язык беседует сам с собой.

— Тебе холодно, папа?

— Просто ошибка в расчетах.

— Ты так думаешь?

— Праздник же.

В гостиную вошла миссис Лэм с чашкой гоголь-моголя.

— Мэри, милая, ты загораживаешь камин, отцу так не согреться. — Она всегда была начеку, будто постоянно ждала подвоха. — А где твой брат?

— Читает.

— Вот уж удивил так удивил. Пейте аккуратно, мистер Лэм. Мэри, помоги отцу.

Мэри не сильно любила мать, женщину назойливую и чересчур дотошную, — так, во всяком случае, казалось Мэри. Настороженность матери она принимала за неприязнь, ей не приходило в голову, что это проявление страха.

— Не причмокивайте, мистер Лэм. А то накапаете на себя.

Мэри осторожно вынула из рук отца пиалу и принялась кормить его с фарфоровой ложечки. В таких занятиях проходила вся ее жизнь. У Тиззи уже не хватало сил на уборку и готовку, так что самые трудные обязанности Мэри взяла на себя. Конечно, Лэмы вполне могли бы нанять служанку помоложе, это встало бы шиллингов в десять в неделю, не больше, но миссис Лэм решительно возражала против появления в доме постороннего человека: он-де нарушит тщательно сохраняемый уклад и покой всей семьи.

На роль прислуги Мэри согласилась довольно охотно. Чарльз ходил на работу в контору, а она присматривала за хозяйством. И так будет всегда. После своей болезни она замкнулась еще больше. Ей казалось, что ее изрытое оспой лицо вызывает у окружающих жалость, а то и отвращение, и ей совсем расхотелось показываться на люди.

Сверху, выше этажом, послышались размеренные шаги брата; Чарльз ходил взад-вперед по узкому коврику вдоль кровати. Мэри давно привыкла к таким звукам: это Чарльз приводит в порядок свои мысли, прежде чем взяться за перо. Еще раза три-четыре пройдется и сядет за письменный стол. Какое-то время назад его познакомили с Мэтью Ло, редактором «Вестминстер уордз». Плененный рассуждениями молодого человека о стиле актерской игры в театре «Друри-Лейн», Ло заказал ему эссе на ту же тему, и Чарльз написал его за считанные дни. Свое произведение он завершил весьма эффектным пассажем об игре Мандена: [Манден Джозеф Шепард (1758—1832) — английский комический актер.] «Его раздумья о бочонке масла ничуть не уступают какой-нибудь идее Платона. Он способен постичь самую суть жареной бараньей ноги. Об окружающих его вещах, из которых слагается повседневная жизнь, он размышляет подобно первобытному человеку, взирающему на солнце и звезды». Пассаж, по словам Мэтью Ло, в редакции сочли очень ярким; с той поры Чарльз стал постоянно сотрудничать в этом еженедельнике. Теперь же он писал статью во славу трубочистов. [Ч. Лэм действительно написал эссе под названием «Похвальное слово трубочистам» («The Praise of Chimney-Sweepers»). Оно вошло в сборник его эссе «Очерки Элии».] А Стерна перечитывал, чтобы узнать, не касался ли этой темы его любимый писатель.

По настоянию матери Чарльз продолжал трудиться в Ост-Индской компании, дабы зарабатывать на жизнь, но предпочитал называть себя литератором. Со школьных лет, проведенных в «Крайстс-Хоспитал», [«Крайстс-Хоспитал» — привилегированная частная школа для мальчиков; основана в 1483 г.] где учился он из рук вон плохо, все его честолюбивые мечты и надежды сосредоточились на изящной словесности. Он декламировал свои стихи сестре; Мэри внимала ему с серьезным, едва ли не гордым видом, будто сама их сочинила. Еще Чарльз написал пьесу, в которой сыграл роль Дарили, [Дарнли Генри Стюарт, лорд (1545—1567) — муж Марии Стюарт (1542—1587).] а сестра — Марию Стюарт. Роль глубоко взволновала Мэри, многие строки навсегда запали ей в память.

* * *

— Позови брата ужинать, Мэри.

— Он работает над эссе, мама.

— Полагаю, свиные отбивные его трудам не повредят.

Мистер Лэм вставил что-то про рыжие волосы, однако женщины пропустили его слова мимо ушей.

Мэри направилась к двери, но Чарльз уже спускался по лестнице.

— Пахнет жареной свининой, милая. Человеку сильному она пойдет на пользу, а слабовольному и подавно не устоять перед сочным куском.

— Это Фрэнсис Бэкон?

— Нет, Чарльз Лэм. Труба пониже, и дым пожиже. Buon giorno, [Добрый день (ит.).] ма.

Миссис Лэм тем временем вела мужа в небольшую столовую, расположенную в глубине дома. Из окон была видна узкая полоска сада, в его дальнем конце стояла чугунная беседка в виде пагоды, неподалеку чернела кучка горелой листвы. Прошлым утром миссис Лэм с дочерью собрали со стриженых газонов и выложенных сланцевой черепицей дорожек опавшую листву и развели костер. Мэри вдыхала сладковатый дым, поднимавшийся к сумрачному лондонскому небу. Ей казалось, что она приносит жертву некоему странному божеству. Но какому? Неужто богу детства?

Тиззи поставила на стол соусник; руки у нее слегка дрожали, и немного соуса пролилось на натертый воском стол. Чарльз лизнул палец и подобрал густую каплю.

— Ага, хлебные крошки, печенка и чуть-чуть шалфея для пикантности. Ммм, блаженство.

— Глупости, Чарльз, — отрезала миссис Лэм.

Она была членом местной общины евангелистов-фундаменталистов и точно знала, что такое блаженство. Впрочем, мрачноватая набожность никак не сказывалась на аппетите миссис Лэм. Прочитав нараспев молитву, к которой присоединились Чарльз с Мэри, она принялась раскладывать по тарелкам отбивные.

— Отчего необходимо испрашивать благословения каждому приему пищи? — однажды спросил сестру Чарльз. — Разве безмолвной благодарности недостаточно? Отчего же тогда мы не испрашиваем его перед прогулкой при луне? Или перед чтением Спенсера? [Спенсер Эдмунд (ок. 1552—1599) — английский поэт, автор поэмы «Королева фей».] Почему не молимся перед встречей с друзьями?

Мэри с раннего детства не любила чопорных семейных трапез. То, как подавали тарелки, как раскладывали по ним еду, — все наводило на нее тоску и усталость, даже звяканье столовых приборов. Один только Чарльз умел поднять ей настроение.

— Интересно, — вдруг произнес он, — кто был величайшим дураком на свете? Уилл Сомерс? [Уилл Сомерс — шут при дворе Генриха VIII (1491—1547), за доброту и жалостливость прозванный Другом Бедняков. // художник-портретист. ] Судья Шеллоу? [Шеллоу — деревенский судья, пустой болтун, персонаж пьес У. Шекспира «Генрих IV. Часть II» и «Виндзорские насмешницы».]

— Ну, знаешь, Чарльз… Ты забываешься, — отозвалась миссис Лэм, не отводя рассеянного взгляда от мужа.

Мэри рассмеялась, и кусочек картофеля застрял у нее в горле. Задыхаясь, она вскочила со стула; миссис Лэм тоже поднялась из-за стола, но дочь резко отмахнулась от нее: она не желала, чтобы мать к ней прикасалась. Откашлявшись, она выплюнула злополучный кусок себе в ладонь и перевела дух.

— Кто купит мне сладких апельсинов? — спросил отец.

Миссис Лэм села на свое место и продолжила трапезу.

— Ты очень поздно пришел домой, Чарльз.

— Я обедал с друзьями, ма.

— Это у вас так называется?

* * *

Накануне Чарльз вернулся на Лейстолл-стрит сильно пьяным. Мэри, как всегда, дожидалась его и, едва заслышав, как он тщетно пытается попасть ключом в замочную скважину, распахнула дверь и подхватила чуть державшегося на ногах брата. Два-три раза в неделю он непременно вечером напивался, или, как он сам виновато говорил на следующий день, «надирался», но Мэри никогда его за это не корила. Ей-то ясно, отчего он пьет, и она полностью разделяет его чувства. Будь у нее такая возможность да побольше смелости, она и сама напивалась бы каждый божий день. Заживо лечь в могилу — разве это не уважительная причина для запоя? Чарльз по крайней мере писатель, а писатели славятся своей невоздержностью. Вспомнить хотя бы Стерна и Смоллетта. [Смоллетт Тобайас Джордж (1721—1771) — английский писатель.] И ведь он никогда не кричит, никого не задирает, всегда кроток и добродушен, разве только на ногах не стоит и говорит невнятно. «Таков мой долг. Таков мой долг, [Шекспир У. Отелло. Акт 5, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.] — сказал он ей прошлой ночью. — Ну, веди меня».