Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Невозмутим лишь Конфуций. На нем китайский шелковый халат с широкими рукавами, сандалии кунфу. Борода и усы как у шаолиньского мастера-шифу. Я протягиваю ему трубку, предлагая затянуться. Ведь самый долгий путь начинается с одной затяжки…

— Херня о «самом долгом пути» — это Лао-Цзы, — говорит он.

— Все хуевы философы и поэты вечно талдычат одно и то же.

Этот мой трип — последний в череде ключевых дел, связанных с расовой принадлежностью. Думаю, исследователи конституции, культурологи и палеонтологи будут обсуждать, какой след я оставил в истории человечества. Будут делать радиоуглеродный анализ моей трубки, изучать, не прямой ли я потомок Дреда Скотта, черного человека-загадки, раба в свободной стране, который был настоящим мужчиной для своей жены и детей, настоящим мужчиной, судившимся со своим хозяином, но недочеловеком согласно букве Конституции, потому что в глазах суда он оказался всего лишь чьей-то собственностью — черным двуногим «без прав, которые должен бы уважать белый человек». Будут выискивать юридические обоснования, рыться в antebellum vellum [Аntebellum vellum (лат.) — рукописные документы периода, предшествующего Гражданской войне 1789–1849 гг.], чтобы выяснить, подтверждает или опровергает мое дело решение Верховного суда по делу Плесси против Фергюсона [Решение Верховного суда США, законодательно оформившее расовую сегрегацию и подтвердившее ее соответствие американской конституции.]. Будут рыскать по заброшенным плантациям, гетто-кварталам, пригородным дворцам в тюдоровском стиле, разрешенным судом. Устроят погоню за призраками дискриминации: начнут выкапывать по задворкам окаменелые черно-белые игральные кости и домино, смахивая кисточкой пыль с замшелых судебных предписаний, сшитых в толстые тома, чтобы в итоге объявить меня «непредвиденным прецедентом поколения хип-хопа» в духе Лютера «Люка Скайуокера» Кэмпбэлла, того самого щербатого рэпера, который отстоял свое право выступать перед белыми и пародировать их, как он пародировал до этого нас. Будь я по другую сторону судебной скамьи, я бы вырвал из рук главного судьи Уильяма Ренквиста авторучку и написал бы свое особое мнение: «Категорически утверждаю, что никакой придурок-рэпер с коронной песней вроде “Me So Horny” не заслуживает уважения своих прав хоть со стороны белого человека или любого би-боя в замшевых “пумах”».

Дым дерет горло. «Правосудие для всех!» — ору я, в общем, в никуда. Это все следствие травки и моей хрупкой конституции. В районах вроде того, где я вырос, бедных практикой, но богатых риторикой, пацаны говорят: «Пусть лучше меня судят двенадцать, чем унесут на кладбище шестеро». Это максима, заезженная строчка из рэп-лирики, алгоритм двух зол, проповедующий веру в систему, но на самом деле означающий: «Стреляй первым, уповай на госадвоката и благодари судьбу, что ты жив-здоров». Я не очень в этом искушен, но, насколько мне известно, положительных решений апелляционного суда еще не было. И я не слышал, чтобы какой-нибудь отвязный чувак с района говорил: «Пусть уж лучше мое дело проверят девять человек, чем я окажусь на милости одного арбитражного судьи». Люди сражались и погибали, чтобы добиться «правосудия для всех», о чем так беспечно сообщается с этого здания. Но виновен ты или нет, мало кто добирается до Верховного суда. Все апелляции сводятся к слезным обращениям матерей к Богу либо перезакладыванию бабушкиного дома. Если б я верил во все эти лозунги, тогда бы я сказал, что мне уже досталась толика правосудия. Но я не верю. Когда у людей есть необходимость украсить здание или сооружение всеми этими «Arbeit macht frei», «Самый большой городок в мире» или «Самое счастливое место на земле», это признак неуверенности в себе, отмазка за то, что они отнимают наше ограниченное пространство и время. Когда-нибудь были в городе Рино, штат Невада? Самый отвратный городишко на всей земле. И если Диснейленд и впрямь был бы раем, то о нем молчали бы в тряпочку и вход туда был бы бесплатным, а не равнялся среднегодовому подушевому доходу в небольшом центральноафриканском государстве вроде Детройта.

Но я не всегда так думал. В юности мне казалось, что все проблемы Черной Америки можно решить одним махом, имея собственный девиз. Что-то емкое, например Liberté, égalité, fraternité. И чтобы этот наш девиз был на каждой калитке из искусно кованного железа, на вышивках, висящих в рамочках на кухне, на торжественных флагах. Этот девиз, как лучшие примеры афроамериканского фольклора и лучшие прически, должен был быть простым и в то же время емким. Благородным и в некотором смысле уравнительным. Визитная карточка целой расы, внешне вроде бы неотделимой от остальных, но которую подспудно считают очень, очень черной. Я не знаю, откуда понабралась всего этого молодежь, но когда все твои друзья называют своих родителей по имени, мне кажется, тут что-то не так. И сегодня, когда все кругом такие дерганые из-за кризиса, неплохо было бы распавшимся негритянским семьям вновь собраться у семейного очага, умиротворенно разглядывая любовно собранные на каминной полке самодельные памятные тарелочки с добрыми пожеланиями и золотые монеты с ограниченным тиражом, купленные под впечатлением ночной телерекламы по кредитке с давно превышенным лимитом.

Есть же девизы у других этносов. Например, индейцы чикасо: «Непобежденные и непобедимые». Правда, он не подходит ни к в войне на стороне Конфедерации, ни к игровым столикам в казино. «Аллах Акбар», «Шиката га най» [Японское крылатое выражение, означающее «покорись судьбе».], «Никогда снова», «Выпускники Гарварда 1996 года», «Защищать и служить» [Девиз полиции Лос-Анджелеса, распространившийся затем на многие американские города.] — все это не пустые слова и не затертые приветствия. Это коды, наполняющие энергией. Лингвистическое воплощение ци, дающее жизненную силу и связывающее нас с другими человеческими существами сходного цвета кожи, носителями общих смыслов и обуви. Как там говорят в Средиземноморье? Stecca faccia, stessa razza. Одна раса, одно лицо. У каждой расы есть свой девиз. Не верите? Знаете того темноволосого парня из отдела кадров? Он ведет себя как белый, говорит как белый, но сам-то он не совсем чтобы белый [Арнольд Чакон, чиновник Госдепартамента США мексиканского происхождения.]. Вот спросите у него, почему мексиканские футболисты такие безбашенные и насколько безопасна мексиканская уличная еда? Давайте, толкните его плечом, хлопните его по плоскому мексиканскому затылку, и вот увидите, он обернется с «пронунсьямьенто» [Здесь: официальное заявление (исп.).]: ¡Por La Raza — todo! ¡Fuera de La Raza — nada! (Своим — все! Чужим — ничего!)

Когда мне было десять, я любил зарываться вечерами под плед вместе с желтым говорящим медвежонком «Фаншайн», напичканным загадочно-пенистым чувством языка и блумианским догматизмом. То был самый грамотный из всех «заботливых мишек» и мой самый строгий критик. Нам было уютно в нашей маленькой вискозной пещере, и мишка старательно держал в своих коротких желтых лапах фонарик, пока я пытался подобрать фразу из восьми слов (длиннее нельзя), способную спасти всю черную расу. Стараясь найти применение латыни, которую нам задавали на дом, я выдумывал девизы и подсовывал их под пластиковый мишкин нос в форме сердечка. Прочитав мой первый девиз, «Черная Америка: Veni, vidi, vici — жареные птичи!», мишка зашевелил ушами и расстроенно закрыл свои пластиковые глазки. От «Semper Fi, Semper Funky — верен долгу, да никакого толку» полиэстеровая желтая шерсть на мишке встала дыбом, он поднялся во весь свой крошечный рост и гневно затопал короткими ножками, оскалив острые клыки и выпустив когти. А я судорожно пытался вспомнить, что написано в учебнике для бойскаутов про усмирение озверевших плюшевых медведей, опьяненных вином из шкафа и редакторской властью. «Если вы встретили сердитого мишку, сохраняйте спокойствие. Говорите тихим уверенным голосом, притворитесь взрослым. Пусть ваши латинские фразы будут лаконичными, грамотно оформленными и позитивно настроенными».


Unum corpus, una mens, una cor, unum amor.
Одно тело, один разум, одна душа, одна любовь.

А что, неплохо. Для номерного знака пойдет. Я уже представлял мой девиз, выгравированный курсивом по краю медали за воинскую доблесть. Нельзя сказать, чтобы мишке совсем не понравилось, но по тому, как он сморщил нос перед тем, как мы оба наконец заснули, я понял, что формулировка подразумевает стереотип, к тому же разве черные не жалуются постоянно на то, что их считают единой группой? Я не стал будить Фаншайна, чтобы сказать ему: чернокожие действительно думают одинаково. Сами они вряд ли признаются в этом, но каждый черный считает, что он лучше другого черного. Ответа от Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и Национальной городской лиги я так и не получил, так что девиз черных по-прежнему существует всего лишь в моей голове, и я с прежним нетерпением жду, что вот появится какое-нибудь движение с придуманным мной логотипом, потому что в наше время логотип решает все.

А может, нам и не нужен девиз. Ведь сколько раз мне говорили: «Знаешь, ниггер, мой девиз по жизни…»? Будь я поумней, я бы нашел применение своей латыни. Брал бы по десять долларов за слово. Или даже пятнадцать, если человек не из нашего квартала или если кто-то попросит перевести «Don’t hate the player, hate the game» [Имеется в виду песня «Don’t Hate The Playa» американского рэпера Ice-T.]. Если и впрямь тело человеческое — храм божий, то я точно смогу заколачивать хорошие бабки. Открою лавочку где-нибудь на бульваре, и выстроится ко мне длинная очередь из татуированных клиентов, превративших себя в неконфессиональные места поклонения. За место на животах соперничают коптские кресты, аканские птицы-санкофы, ацтекские боги солнца и одинокие галактики звезд Давида. По бритым икрам и по позвоночникам сползают китайские иероглифы — синологические заклинания, посвященные умершим близким. Они думают, это значит: «Покойся с миром, бабуля Беверли», но на самом деле это читается как «Нет квитанся [No tickee, no washee (Нет квитанции — нет стирки, искаж. англ.) — американское расистское выражение, высмеивающее особенности произношения китайцев, в XIX–XX веках часто владельцев и работников прачечных.] — нет двустороннего торгового соглашения!». Да, парень, это настоящее золотое дно. Обкуренные, они станут прибегать даже ночью. Я буду сидеть за перегородкой из оргстекла и сделаю такой металлический передаточный лоток, как в кассах на заправках. Буду толкать лоток от себя, а клиенты — тайком — совать туда свои прошения, словно тюремные малявы. Чем круче мужик, тем аккуратнее его почерк. Чем мягкосердечнее женщина, тем задиристее фразы. «Вы же меня знаете, — начнут они, — мой девиз таков…» И кидают в лоток деньги и цитаты из Шекспира, из «Лица́ со шрамом» [«Лицо со шрамом» (Scarface) — фильм 1983 года режиссера Брайана Де Пальмы с Аль Пачино в главной роли.], библейские стихи, школьные афоризмы и шпанистые высеры. Чем бы это ни было написано — кровью ли, подводкой для глаз, на смятой салфетке из бара, на одноразовой тарелке со следами шашлычного соуса или картофельного салата, или это бережно хранимая страница, вырванная из тайного дневника времен пребывания в колонии для несовершеннолетних, — чтоб я сдох, если выдам кому-то чужую тайну, Ya estuvo [Ya estuvo (исп.) — здесь: «Вот именно!»] (что бы это ни значило). Я буду относиться к работе серьезно. Ведь мне придется иметь дело с людьми, для которых фраза «А если я приставлю пушку к твоей башке?» не теоретическая. А когда кто-то прижимает к твоей татуировке «инь-ян» на виске холодное металлическое дуло, тебе уже не нужно читать Книгу Перемен «И-Цзин», чтобы постичь великое равновесие во Вселенной и магическую силу тату на заднице. Да и что может стать твоим девизом, кроме «Все возвращается на круги своя». Quod circumvehitur, revehitur.