Скотт Бэккер

Зовите меня Апостол

Посвящается Руби.

Вау!

Кто бросит кусок — тому виляю, кто не бросит —

облаиваю, кто злой человек — кусаю.

Диоген Синопский

Дорожка первая

Венец успеха

Отец всегда говорил: скверный у меня характер.

— Слишком уж ты быстро судишь. Клеймо шлепнул, и все, в мусор, — сказал мне как-то. — Знаешь, жизнь куда больше и богаче, чем ты думаешь.

— Больше и богаче, надо же, — огрызнулся я. — Что за болтовня, пустая и глупая!

Случилось это 13 июня 1981 года. День был хороший.

По непонятной причине — то ли наследственность у меня такая, а может, среда заела — вырос я нигилистом и нахалом, сомневающимся во всем и все осмеивающим. Покажите фото своего младенца — и я спрошу, не вверх ли ногами его держите? Похвастаетесь, что выиграли в лотерею, — и я суну вам телефон барыги, снабжающего меня кокой. Покажите флаг — и я увижу смятые простыни на постели шлюхи. Я ни за кого не болею, ни в чем не участвую и ни за что не берусь — ни за большое, ни за малое (за малое в особенности). И не то чтобы я злобный ненавистник, просто в толк взять не могу: зачем? Там, где все видят выезд на автостраду, я непременно увижу проселок.

Я всегда сам по себе и себе на уме.

Думаете, я эдакий герой, храбрый сын свободы, уверенно торящий путь, гордый и независимый образчик истинно национального духа и прочее дерьмо в том же роде?

Ну-ну. Нынешняя Америка предпочитает торить пути между полками супермаркета, чтобы хоть как-то забыть про общую одинаковость, про аккуратное клеймо на каждом и всяком — о табличке с именем на груди. Мы предпочитаем отличаться, покупая разное.

Чудный неторный путь, правда? А может, он как раз и есть самый лучший?

Если считать автостраду проселком, рано или поздно кому-нибудь вышибет мозги.


Меня можно назвать циником.

Только не путайте со скептиком, ради бога. Скептики тоже ни во что не верят — но это оттого, что им до всего есть дело, они смотрят всюду и делают вывод: человечество загрузло и увязло, истины оно не видит и видеть не может. Истина — дама слишком благородная для липких ручонок толпы.

А циник не верит, потому что ему наплевать. Мать вашу, какое мне до истины дело? А вам какое?

Меня зовут Апостол Мэннинг. Глупейшее имя — а чего еще ожидать от родителей, несущих дикую чушь? Когда меня спрашивают, я отвечаю: «Мое имя — Стол, Стол Мэннинг». Если спрашивающие лыбятся, я вру. Дескать, это меня в честь отца назвали, он был Стул Мэннинг. За «Стулом» обычно взрыв хохота. Если взрыва нет, если на харе написано все то же недоумение — мол, откуда такой придурок взялся? — я бью. Сильно бью. Но это если не коп спрашивает. Если коп, я продолжаю сладенько и тихонько лизать задницу.

Про меня вы должны знать и помнить одну вещь: я никогда ничего не забываю.

Никогда и ничего.

Если верить докторам, именно потому я съезжаю с катушек.


По этой же причине я сейчас сижу и пишу. Моя нынешняя врачишка считает: проблема не в том, что я помню. Проблема в том, как я помню. Врачишка моя верит в силу слова, ухваченного бумагой. Думает, если я свою гнусь вколочу в связные фразы и сотворю из нее роман, мне полегчает. Яд из памяти выльется и остынет.

Чепуха, конечно. Я всегда считал писательство попросту обострением человеческой способности нести чушь. Но врачишка моя смышленая и симпатичная, да и у меня прибавилось мудрости после стольких-то попыток прикончить себя. Поскрести пером по бумаге куда легче, чем по вене.

После скрябанья по венам уже ничего не кажется сложным. Странно, правда?

Если не считать мелкого сдвига с памятью, я — существо обыденное и банальное. С грандиозными планами молодости, честолюбием и святым убеждением: я сам себе хозяин и сделаюсь, кем захочу. Но жизнь эту белиберду не слишком-то слушает, идет себе потихоньку, и все тут. Решил то, сделал это, пошел туда, удрал сюда — год за годом, и вот сидишь один-одинешенек на горе, и непонятно, как туда залез и как с нее слезать. Человеческой жизнью правят не великие идеи, а мелкая сиюминутная выгода, самоугождение нижайшего, пошлейшего толка. К примеру, жена начинает вдруг являться домой все позднее, день за днем, неделя за неделей, и внутри поселяется, пухнет, шевелится поганенький такой, тошнотворный ком, будто где-то не там и не вовремя спрыгнул с карусели, стоишь, дрожа, и мир вокруг никак не хочет успокоиться.

Что вы сделаете? Спорить готов — ничего! Все как обычно: притворяетесь, будто ни о чем не подозреваете, молчите, смотрите вперед с оптимизмом. Еще десять лет — и залог будет выплачен, дом станет вашим, и тогда вы хозяин своей судьбы.

Ну-ну.

Вот такие обстоятельства сплошь и рядом определяют, кем мы становимся и куда попадаем. Мелкие дела. Делишки, детки лени. А потом просыпаешься и видишь: молодые мечты и сорокалетняя реальность — по разные стороны пропасти и дна не видать. Можно заламывать руки и вопить: «Как?» Но ответ-то для вас не секрет, всегда знали. Он впечатан в самое нутро, он и есть нынешний «вы» — куча поблажек своим слабостям.

Верьте мне — уж я-то знаю. Я слежу за такими, как вы. Всегда и повсюду вижу вашего брата. Мужья проигрывают сбережения своих супруг, жены лазят в ширинку мужниным дружкам. А я потом вручаю мужьям или женам конвертик со всякой всячиной, нужной, чтобы сшить дело о разводе. Я — летописец мелкой жиденькой стороны вашего существа, того, что вылезает на свет божий, когда не приходится вкалывать и натужно улыбаться. Я — подонок, выуживающий ваши ничтожные секретики. Я — Апостол Мэннинг, основатель и единственный владелец «Агентства Мэннинга», Ньюарк, Нью-Джерси.

Да, я — частный детектив. Мудак и зануда, сующий нос в чужое грязное белье. Оплачиваемый сдельно блюститель нравов этого мира.

Венец успеха и мечта карьериста.

Дорожка вторая

Мертвая Дженнифер

Понедельник

Как только Аманда и Джонатан Бонжур заявились в мой офис, я сразу понял: очередная головная боль с пропавшим дитятей. Когда супруги приходят вместе, это или родственник исчез, или чадо. Скорее всего, чадо, но вы не поверите, сколько в наше время благонравных бабушек пускаются во все тяжкие, проигрываясь направо и налево, и сколько почтенных дедушек, повесив что-нибудь тяжелое на шею, отправляются к ближайшей реке.

Мое агентство прячется на типичной захолустной улочке, где за шеренгой чахлых деревьев осклизлые фасады двадцатых годов перемежаются длиннющими коробками дешевых супермаркетов. В таких местечках добронравные мамаши покрепче держат отпрысков за руку. На моей улице магазинчики бывшего в употреблении барахла чередуются с педикюрнями и парикмахерскими, кромсающими задешево. Есть бар, где наплыв посетителей только в дни выдачи социального пособия, и еще один, где наплыва нет никогда, но он тем не менее держится на плаву. Имеется конторка ростовщиков «Займы в тот же день». И грязнейшая в мире блинная.

Не хватает только клиники, потчующей метадоном наркотов.

Мои владения — тысяча сдающихся внаем квадратных футов, расположенных между греческой шашлычной и порномагазином. Когда у меня не смердит пригорелой бараниной, мягко пованивает дешевым смазочным маслом. Мой офис на самых задах, рядом с курилкой, она же гнездилище ксерокса. Стол мой расположен со стратегическим удобством — от входа меня не видать, а я, вытянув шею, без труда рассматриваю забредших бедолаг. Именно это я и сделал в 11.48 утра в понедельник, заслышав фальшивый дребезг дверного колокольчика — треснувшего, но еще не решившего разлететься.

Углядел я супругов Бонжур стоящими в нерешительности перед моей секретаршей Кимберли в приемной, искусно разукрашенной потеками и трещинами на потолке. Джонатан Бонжур был мужчина солидный. Я мог бы сказать: жирный, но не скажу — у меня рефлекс безусловной вежливости к тем, кто забредает в мой офис. Причем вежливости, умело сдобренной лестью, — лизнуть клиента лишний раз очень даже полезно. А этот клиент был, ко всему прочему, еще и адвокат. Я сразу понял — ведь костюм на нем сидел отлично. Всякий толстеет по-своему, и ожиревшему парню найти готовый, хорошо сидящий костюм — почти немыслимо.

Миссис Бонжур тоже отличалась солидностью, но здоровой, широкозадой и крепкой, от какой пускают слюни, шалея, истомившиеся зэки. В тусклом свете, пробивавшемся через офисное окно, кудряшки миссис Аманды Бонжур казались иссиня-черными, кожа — меловой белизны, а на удивление пухлые губы светились сочно-алым — будто у стенографистки откуда-нибудь из Алабамы, а не у адвокатской жены из Нью-Джерси.

Милая пара — прекрасная наследственность, отменное здоровье, достаток, жизнь без забот и тревог. Воплощение «американской мечты».

Само собой, ко мне они явились не из пустого каприза. Наверняка случилось что-то крайне скверное.

С новыми клиентами я, как правило, изображаю либо Ремингтона [Ремингтон Стил — герой американского телесериала, впервые показанного с 1982-го по 1987 год. (Здесь и далее примечания редактора.)] — эдакого крутого всезнайку снаружи, но пушистого и теплого внутри, либо Коломбо [Коломбо — герой одноименного телесериала, лейтенант полиции Лос-Анджелеса.] — с виду добродушного растяпу, но готового в любой момент цапнуть за больное место.

Первое впечатление решает все — и вот я, прикинувшись Ремингтоном, вылез из-за стола и вальяжно прошествовал к двери. Оперся о притолоку, улыбнулся паре грустно и понимающе, сказав Кимберли: «Пожалуйста, пригласи их ко мне». Правда, вальяжное обаяние не слишком вязалось со свежим запашком анаши, витавшим в моих чертогах, но супруги Бонжур были в состоянии до крайности подавленном и, кажется, внимания не обратили.

Мистер Бонжур уверенно и деловито пожал мне руку — с привычной сноровкой тех, кому день ото дня приходится искать руки незнакомцев. Симпатичный, умненький, проницательный мистер Бонжур, с эдакой лукавой искоркой в глазах. Искорку эту я распознал сразу. Все законники — сплошь циники, исключений я не встречал. Когда проводишь жизнь, изображая внимание и сочувствие к всевозможным мерзавцам, тебе повсюду видится только мерзость. Неизбежная профессиональная хворь.

Уверен: и он в моих глазах искорку подметил. Между людьми постоянно так: случайно увидел, оценил, понял. Но большинство подобных моментов тут же уходят бесследно, угасают в памяти — у всех, но не у меня. Я их ловлю, как жаба мух.

А вот миссис Бонжур — совсем другое дело. Для нее я персонаж из скверного кино, признак того, что жизнь покатилась от беды к безумию. Когда я руку протянул, она вздрогнула, чуть не отпрянула. Боялась, наверное, окончательно поверить в то, с чем уже почти согласилась. Само собою: чтобы по-настоящему поверить в дерьмо, нужно его потрогать.

Ладно, зачем смущать даму? Я сделал вид, будто не пожатия ожидал, а указывал на кресло. Все в порядке. Она — клиент, я — прилежный клерк с именем на табличке, пришпиленной к груди.

Аманда плюхнулась в кресло рядом с мужем и немедленно заревела. Мне противно сознаваться, но именно в этот момент я решил заломить наивысшую цену. Гнусно. Но врачишка сообщила мне: дескать, если я не буду кристально и неприятно честным, писанина моя станет «едва ли большим, нежели тщетное трудоемкое самоублажение» (цитирую дословно).

Торопливо покончив с приветствиями, Джонатан перешел к делу.

— Мы по поводу нашей дочери. Она пропала.

Хоть я и ожидал подобного, но все же едва не чертыхнулся в сердцах. Сам не знаю почему. Слова «она пропала» я слышу чаще, чем вы можете себе представить. Это как с самолетами, врезающимися во Всемирный торговый центр: видишь картинку множество раз, зеваешь от скуки, будто наблюдая рекламный ролик, а однажды вечером смотришь в тысячный раз — и дыхание перехватывает, по хребту — мурашки и холодный пот. Будто душа твоя в том самолете летела и только сейчас вспомнила.

— Как ее имя?

— Дженнифер, — ответила миссис Бонжур с ноткой благоговения в голосе и всхлипнула.

— Дженни, — добавил супруг. — Так… э-э… все ее звали… Дженни.

Я не очень-то склонен переживать чужую боль — слишком хорошо помню свою, время ее не лечит. Но что-то исконное, первобытное, настоящее прорвалась в голосе мистера Бонжура и отозвалось сочувствием во мне. На мгновение защемило сердце, я представил дом, ставший музеем, живущий памятью прошлого, с опустевшей спальней в конце коридора. Дверь приоткрыта, безжалостный свет ползет по паркету, утыкается в девичьи кроссовки, забытые у двери, на смятой кровати — одежка, в углу — скомканные джинсы, в вазе с мелочью — позабытый мобильник. Все застыло навечно, все мертвое, беззвучное — кричащее тишиной и одиночеством.

— Фото есть? — спросил я, стараясь унять дрожь в голосе.

Аманда с готовностью протянула — глянцевое, четыре на шесть дюймов. И впилась в меня взглядом, пока рассматривал.

Странно, как простое имя, соединенное с чьими-то чертами, запечатленными на глянцевой бумаге, переворачивает восприятие с ног на голову. Прежде видел лишь обыденно красивое — словно с бутылки шампуня — лицо. Длинноволосая блондинка, прическа а-ля Марсия Брейди [Марсия Брейди — персонаж телесериала «Семейка Брейди», демонстрировавшегося с 1969-го по 1974 год.], полные губы, ровная белозубая улыбка, глаза голубые, безмятежные, искристые. Смотрит уверенно и простодушно — любуйтесь, вот я какая!

Нет уж, такая не сбежит из дому. Красавицы не убегают. Удирают дурнушки и заурядные, бегут как раз от проклятия вот таких фото, спасаются от взглядов родни, знакомых и бог весть кого еще. Красивым нет нужды хотеть, чтобы их не видели и поскорей забыли. Наоборот — им нравится, когда их видят и помнят.

Уж я-то знаю.

— Она ведь не сбежала из дому? — спросил я, глянув наконец Аманде в глаза. — Сколько ей на фото? Девятнадцать, двадцать?

— Девятнадцать. — Аманда всхлипнула.

— А сейчас ей сколько?

— Двадцать один. — Голос будто у ныряльщика, отчаянно старающегося отдышаться. — Двадцать один ей сейчас!

Я прислонил фото к настольной лампе — чтобы видеть лица Дженнифер и ее родителей одновременно. Кивнул им понимающе, откинулся в кресле.

— И что же случилось?

Они рассказали — история прямо-таки из телешоу о жизни звезд. Все безоблачно, гладко, талантливо и замечательно.

Люди всегда делают из жизни роман. Не попросту описывают, как было и что стало, а непременно покрутят, заострят то, пригладят это. Да, конечно, — любопытная девочка, все всегда получалось, первая, лучшая… да не о дочери они рассказывают, а превозносят свои родительские умения и воспитательские таланты. И намекают одновременно: мол, не такая она, чтобы во все тяжкие… конечно: что бы ни случилось с их драгоценной дочерью, к ним, супругам Бонжур, это не имеет ни малейшего отношения. Помянули осторожно некую «слабость к музыкантам» — само собою, как ни воспитывай, как ни смотри, а от посторонних влияний взрослеющую дочь оградить — увы! — невозможно.

Я чуть удивился, когда они помянули секту. Если красивые дочери ступают на дорожку, не обозначенную в родительском атласе, как правило, виной тому наркотики. По словам миссис Бонжур, Дженнифер нашла «их» в Интернете, еще когда училась в школе. Не сказав ничего маме с папой, стала их «удаленным приверженцем», к первому году колледжа продвинулась до «посланника», распространителя «их» воззваний. Затем принялась посещать «их» воскресные сборища, все реже навещая дом. После бросила медицинский колледж и перебралась жить в Усадьбу — пристанище секты в юго-восточной Пенсильвании, близ местечка Раддик — типичного захудалого городишки «Пояса ржавчины». [«Пояс ржавчины» — промышленные районы на Северо-Востоке и Среднем Западе США, в которых часто наблюдается спад промышленного производства.]

— Как же «они» называют себя? — осведомился я наконец.

До сих пор Бонжуры, будто из средневекового предрассудка, упорно не хотели именовать погубителей дочери, говоря «они», «их», «им». А после моего вопроса сделались угрюмыми и озабочеными. Я уж ожидал: вот-вот прошепчут, озираясь: «Волан-де-морт» [Лорд Волан-де-морт — главный отрицательный герой серии романов о Гарри Поттере английской писательницы Джоан Роулинг.], или «Саурон» [Саурон — персонаж произведений Дж. Р. Р. Толкина.], или вроде того.

— …Они зовут себя «Системой отсчета», — выговорила наконец Аманда.

— Никогда не слыхал. Во что они верят?

Она скривилась.

— По ним, этот мир… в общем, он нереальный.

— Разве не со всеми религиями так? — ляпнул я, не удержавшись.

— Джонатан, дорогой, лучше ты объясни, — сказала миссис Бонжур раздраженно и пояснила мне, слегка стесняясь: — У него степень по философии.

Другие, так же стесняясь, говорят о мужниных проблемах с выпивкой.

— Это культ, типичный для нью-эйдж [Нью-эйдж (New Age, буквально «новая эра») — общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного и эзотерического характера, сформировавшихся в XX веке.],— поведал Джонатан. — Раскрытие человеческого потенциала и прочее в том же духе. Такие называют харизматическими культами.

Как я впоследствии узнал из Сети, харизматический культ — это когда секта собирается вокруг одного всевластного гуру. И что в классификации культов такие занимают крайнее, весьма неприятное место.

— Вождя их зовут Ксенофонт Баарс. Хотите — верьте, хотите — нет, но он бывший профессор философии из Беркли.

— Вы говорите так, будто одно это делает его виновным.

— Именно!

— Каждый может стать вождем секты, профессор в том числе. Что же здесь плохого?

— Да то, что он не вождь, а гнусный мошенник и убийца! — выкрикнула миссис Бонжур.

То ли из-за неожиданной свирепости ее выкрика, то ли из-за слова «убийца» в комнате повисла неловкая тишина.

— Моя жена имела в виду: верования этого культа слишком… экстравагантны и несерьезны для человека с образованием Баарса. Мы думаем, он попросту оболванивает людей ради денег и, хм, секса, — пояснил сухо мистер Бонжур.

— Экстравагантны? Что вы имеете в виду?

— Они считают: мир вот-вот кончится.

Не слишком оригинально. Конечно, профессор философии во главе секты — нетривиальный оборот. А в остальном… разве не все свихнувшиеся на религии вещают: конец, дескать, близок и всем надо то и се?

— И когда для них мир кончится? — спросил я вежливо.

— Через пять миллиардов лет.

Надо же. Я изо всех сил постарался не расхохотаться.

— Вы имеете в виду, когда Солнце нас проглотит?

— Именно. Только Баарс сумел убедить приспешников в том, что эти пять миллиардов лет уже прошли. Наша Земля старше — и вот-вот перестанет существовать.

Я даже и щеки потер, стараясь прогнать ухмылку. Посмотрел на супругов, ошарашенных и подавленных каждый по-своему, не только потерей, но и самой возможностью лишиться дочери из-за настолько чудовищной глупости.

— Я вас понимаю, — изрек я сурово и важно.

Видит бог, я уж всякого абсурда навидался. При моей-то профессии нелепости сыплются гуще, чем помидоры в неудачливых комедиантов. Конечно, трагедия остается трагедией, какой бы глупостью ни сопровождалась. Горе и смерть всегда бьют в сердце, проламываются к самому нутру сквозь все случайное, нелепое, абсурдное. Но у жизни есть скверная привычка с какой-то извращенной регулярностью преподнести настоящую беду в завершение анекдота. Мы всё ожидаем шекспировских страстей, а вокруг большей частью бесчисленные версии шоу Джерри Спрингера [«Шоу Джерри Спрингера» — телевизионное шоу, в котором неблагополучные семьи обсуждают свои проблемы, а публика и ведущий Джерри Спрингер предлагают варианты их решения.] — жалкие, дешевые, грязные.