Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Маг недовольно поморщился. Несомненно, этот Ульдиссиан уль-Диомед мог бы проделать то же одним-единственным взглядом.

«Нет, так быть не должно… а если уж должно, подобными силами надлежит обладать мне, а не какому-то глупцу из простонародья!»

Подхватив плащ, Зорун покинул свою святая святых. Теперь ему требовалось кое-кого навестить, дабы разжиться кое-какими вещицами, необходимыми для дальнейших трудов, а это означало довольно щекотливые переговоры, сделки, о которых он отнюдь не желал извещать нанимателей. Секреты любого мага стоят куда дороже обычных монет либо самоцветов. Цена их исчисляется жизнями.

И если замыслы Зоруна сбудутся как задумано, одной из этих жизней станет жизнь асценийца по имени Ульдиссиан.

* * *

— Ты должен поговорить с братом, — настаивал Ратма. В его обычно ровном, бесстрастном голосе слышались нотки тревоги. — Чем ярче проявляется его сила, тем беспечнее он становится.

— И что же нового я ему скажу? — пожав плечами, откликнулся Мендельн.

Оба они были разительно схожи, но в то же время совсем не походили один на другого. Ратма превосходил ростом большинство людей. Безупречные черты лица его словно вышли из-под резца искуснейшего ваятеля, необычайную, не свойственную никому из живых бледность кожи особенно ярко подчеркивал черный плащ с капюшоном и черные же одежды.

Мендельн уль-Диомед, не в пример ему, роста был среднего и лицом — куда проще. Родился он в крестьянской семье, хотя сам склонности к земледелию не проявлял. Из-за широкого носа он в сравнении с собеседником казался себе сущим уродом, а его темные волосы рядом с черной как смоль шевелюрой Ратмы словно светлели сами собой.

Однако и поведением, и речью, и даже одеждой они напоминали братьев куда больше, нежели Мендельн с Ульдиссианом. Одевался Мендельн точно так же, как Ратма, а кожа его, хоть и слегка розоватая, была гораздо бледнее типичного цвета — особенно для асценийца, которому давным-давно, подобно брату с Серентией, следовало бы пропечься под солнцем до черноты, не хуже жителей нижних земель.

Впрочем, столь близкому сходству Мендельна с Ратмой удивляться не стоило. Ратма выбрал младшего из сыновей Диомеда себе в ученики, и теперь ему первым из смертных предстояло ступить на путь, пройденный сыном ангела и демонессы.

— Он думает, будто поступает весьма целесообразно, — продолжал Мендельн. — Церковь Трех, дескать, вновь пробуждается к жизни, вынуждая его извести всех их присных под корень. И ему, и многим другим это кажется вполне разумным. Тут ему даже я в логике отказать не могу.

Полы плаща Ратмы взвихрились, всколыхнулись, хотя вокруг не чувствовалось ни ветерка. Плащ его нередко казался живым существом, но так ли это, Мендельн ни разу не спрашивал.

— Но из-за всего этого он не замечает затей отца, — напомнил рослый нефалем.

Ратма был Древним, одним из первого поколения рожденных в мире, известном немногим избранным под именем «Санктуарий». Подобно ему, все это поколение являло собою потомство беглецов, оставивших кто Небеса, кто Преисподнюю, отрекшихся от их вечного противостояния и объединившихся в поисках новой жизни.

Новую жизнь они на время обрели в ими же сотворенном мире, надежно укрытом от взоров обеих великих сил. Однако общее дело в итоге привело беглецов к погибели. Близкое знакомство повлекло за собою смешение крови, от коего и родилось на свет поколение Ратмы — то есть, первых людей.

Поначалу новорожденные казались созданиями вполне безобидными, но когда они начали демонстрировать силы — безграничные силы, ничуть не похожие на силы родителей, ангел Инарий, вожак беглецов, объявил их выродками. Лишь с великим трудом нескольким из товарищей удалось удержать его от немедленных действий. В конце концов и он, и прочие беглецы сговорились разойтись, удалиться каждый в свою святая святых, и там тщательно, всесторонне обдумать участь собственных чад.

Вот только одна из них решение уже приняла. Возлюбленная самого Инария, демонесса Лилит, украдкой выследив прочих демонов с ангелами, истребила их поодиночке. Поддавшись безумным амбициям, она сочла себя единственной спасительницей рожденных беглецами детей, а, следовательно, единственной, имеющей право определять их судьбу.

Судьбу, отводящую ей роль повелительницы всего сущего.

Вот только Инария она весьма, весьма недооценила. Узнав о вероломстве Лилит, он изгнал демонессу из Санктуария, а затем изменил гигантский кристалл, называемый Камнем Мироздания и сотворенный, дабы укрывать Санктуарий от взоров извне, так, чтоб его воздействие подавляло присущие детям силы, пока они не угаснут настолько, словно никогда не существовали.

Некоторые из поколения Ратмы, из так называемых нефалемов, возмутились… и были сокрушены. Остальные рассеялись, разошлись кто куда, а самому Ратме волей-неволей пришлось скрываться вне границ обитания смертных. За многие сотни лет большая часть ему подобных повымерла, а новые поколения росли, ведать не ведая о том, чего лишены — о принадлежащем им по праву крови.

Но больше уж этому не бывать…

Отвернувшись от Ратмы, Мендельн задумался над услышанным. Разговор их шел в глубине кеджанских джунглей, в изрядном удалении от того места, где необъятное воинство Ульдиссиана устроилось на ночлег. В воздухе веяло запахом дыма, но доносился он не от громадного лагеря — скорее, со стороны Урджани, небольшого городка в половине дня ходу к югу. Туда, к одному из малых храмов, Ульдиссиана привел след нескольких уцелевших жрецов, после чего он и спалил помянутый храм дотла.

— Об ангеле брат помнит прекрасно, — после долгой паузы отвечал Мендельн. — Ничуть не хуже, чем о Лилит.

Невзирая на всю уверенность Инария в собственных силах, из изгнания демонесса ухитрилась вернуться. Отвлеченный проникновением в его мир посланцев Преисподней, ангел не заметил ее неспешных, неприметных манипуляций с Камнем Мироздания. Между тем, манипуляции те вывернули его намерения наизнанку, пробудив внутренние силы во множестве людей, населяющих Санктуарий ныне. Из них-то Лилит и выбрала в качестве собственной пешки Ульдиссиана, подхлестнув его силу при помощи кровопролития и похоти.

В итоге, однако ж, склонить его на свою сторону демонессе не удалось. Ульдиссиан дал ей бой в главном храме, и, хотя ее тела не извлекли из-под громады развалин (что только и осталось от монументального сооружения), все, включая Ратму, были уверены: Лилит наконец-то мертва. Однако в памяти Ульдиссиана, когда-то любившего ее в образе девушки Лилии, демонесса, к несчастью, осталась навеки.

— За это я могу лишь попросить у него прощения. Я знал о коварстве матери не хуже, чем о ханжестве отца… однако многие годы, многие поколения не предпринимал ничего. Только трусливо прятался.

«Трусливо прятался»… такого о Ратме, определенно, сказать было нельзя, но утешать наставника Мендельн не стал. И все же…

— Я непременно еще раз напомню ему о миссионерах, посланцах Собора. Не так давно ты говорил, что они уже изрядным числом стекаются в Урджани, а мы ведь ушли оттуда совсем недавно. Выходит, их послали туда из самого Великого Собора еще до нашего появления?

— И уже не впервые, Мендельн, уже не впервые. Как будто отец узнает, куда двинется Ульдиссиан, прежде него самого.

— Об этом я тоже упомяну.

Но уходить Мендельн пока не спешил. Внезапно он заозирался, оглядел заросли, точно ожидая, что из кустов прямо на них обоих прыгнет какой-нибудь зверь.

— Нет, я его вовсе не прячу, — заметил Ратма, и в голосе его — в кои-то веки — послышалось раздражение. — И вовсе не притворяюсь, а в самом деле не знаю, где сейчас твой друг Ахилий. Мы с Траг’Улом искали его, как могли, но охотник исчез без следа.

— Но ведь это ты поднял его из могилы!

— Я? Я только слегка повлиял на положение дел. Из мертвых Ахилия вернул ты, Мендельн. Способность вернуться ему сообщил твой дар и твоя связь с царством посмертия.

Предпочитая не начинать заново прежнего спора, Мендельн отвернулся и двинулся прочь. Ратма его не окликнул. Судя по обыкновениям наставника, Древний уже растворился в сумраке.

Общих подозрений касательно исчезновения Ахилия не высказал вслух ни один. Как-то раз, в прошлом, за обсуждением такой возможности, Мендельн едва окончательно не пал духом. Что проку изменять мир, если этому миру вскоре настанет конец?

Судьба охотника казалась брату Ульдиссиана слишком уж очевидной. Следов демонов вблизи от последнего известного местонахождения Ахилия Ратма не нашел. Полное отсутствие каких-либо следов могло означать лишь один поворот из двух. Во-первых, Ахилия мог изловить Инарий, дабы каким-то образом воспользоваться им против них, — и если это так, то дела плохи. Но, сколь это ни ужасно — особенно на взгляд Серентии, в сравнении со вторым вариантом развития событий первый выглядел куда предпочтительнее.

Что, если охотник похищен каким-то другим ангелом?

Чем это кончится, знали все. В Преисподней о Санктуарии знали уже не одну сотню лет. Демоны Санктуарий не тронули, так как рассчитывали использовать людей для преломления хода вековечной войны. Дабы взять под крыло сородичей Мендельна, повелители демонов, Великие Воплощения Зла, создали Церковь Трех. Не сочти Инарий, полагающий Санктуарий со всеми его обитателями своим, сей акт за личное оскорбление — может статься, род людской уже шел бы на битву с сонмами ангелов.