Ричард Суон
Тирания веры
I
По дороге в Сову
...«Ни одно событие не происходит просто так. Каждое являет собой результат действия бесчисленных сил, начавших свое движение у истоков времен. Легко сетовать на эпоху великих потрясений и считать ее смешением различных несчастий, возникших совершенно неожиданно, однако проницательный взгляд истории подскажет нам, что в делах людей редко происходят случайности».
ПРАВОСУДИЕ (НА МОМЕНТ НАПИСАНИЯ ТРУДА) ЭММАНУЭЛЬ КЕЙН, «АРСЕНАЛ ЗАКОННИКА: СВЯЗАННОСТЬ, НЕКРОМАНТИЯ И ПРЕДСКАЗАНИЯ»
— Как думаете, он умирает?
— Сэр Конрад?
— Ну да.
— Ага, ведь люди при смерти всегда с таким упорством движутся вперед.
Утро в Северной Марке Гулича выдалось теплым, но с неба падала мелкая весенняя морось. Сэр Радомир, Брессинджер и я стояли в пятидесяти ярдах от ветхой хибары травника.
Вонвальт уже почти час был внутри, и мы трое от скуки устало обменивались колкостями, стараясь поддеть друг друга.
— С ним и правда что-то неладно.
Пристав и бывший шериф повернулись ко мне.
— Ты же сама говорила, что он вечно печется о своем здоровье, — громко сказал сэр Радомир.
— Нема, да не кричите же вы так, — буркнула я.
Брессинджер с упреком посмотрел в мою сторону. Дубайн и прежде нередко находил поводы меня пожурить, но с тех пор, как он потерял руку, его характер вконец испортился. Нынче пристав легко выходил из себя, особенно когда ему казалось, что другие пренебрежительно отзываются о Вонвальте. Раньше от подобного бессловесного укора меня замучила бы совесть. Однако в тот день я почти не обратила на него внимания.
— Думаю, никто в здравом уме не станет этого отрицать, — ответила я, косясь на Дубайна. — Но на этот раз все по-другому. Я уже давно не видела, чтобы он так мучился.
— Да уж, — буркнул наконец Брессинджер, крайне редко мне уступавший. — Сейчас он тревожится не напрасно.
Я снова повернулась к хибаре — ветхой мазанке, просевшей под тяжестью собственной соломенной крыши. Она почти полностью утопала в буйной поросли полевых цветов и кустарников, а воздух вокруг нее полнился ароматами трав. Из-за моросящей влаги запахи казались настолько насыщенными, что мы и наши кони непрестанно чихали.
Почти месяц мы провели в дороге, направляясь из Оссики в Сову, и теперь до окраин столицы оставалось всего несколько дней пути. Княжество Гулич было одним из трех, что окружали Сову, как белок сердцевину яйца, и правил им третий сын Императора, князь Гордан Кжосич. На горизонте как раз маячил его замок — Баденбургская крепость; высокая твердыня из серого камня, которая притягивала к себе лучи солнца и взгляды путников со всей округи.
Наше путешествие не должно было так затянуться. Если бы Брессинджер не потерял в Долине Гейл руку, то мы оставили бы наших лошадей и вещи в городе и промчались бы пятьдесят миль на юг по Имперской Эстафете, прямиком до Западной Марки Гулича. Оттуда мы бы двинулись по Баденскому тракту на восток, до Совы, и весь путь занял бы у нас при хорошей погоде неделю, а при плохой — десять дней.
Более того, если бы Вонвальт не настоял на том, чтобы выследить и убить обенпатре Фишера, то мы могли бы просто сесть на корабль и спуститься вниз по реке Гейл, которая впадала в реку Саубер, которая, в свою очередь, вела прямо в Сову (после чего один из ее рукавов впадал в реку Кова). Но я уже сильно отклоняюсь от повествования — как и мы тогда от нашего маршрута.
Как бы там ни было, болезнь Вонвальта поставила крест на нашем стремлении поскорее прибыть в столицу. Хворь напала на него неожиданно, ночью. Сэр Конрад пожаловался нам, что у него кружится голова; мы списали все на вино, однако на следующий день недомогание не прошло. Сам Вонвальт, многое знавший о разных болезнях, посчитал, что его просто укачало… но вскоре, вдобавок к головокружению, его охватил глубочайший беспричинный страх. Этот второй симптом привел всех нас в замешательство, поскольку боязливость не числилась среди недостатков Вонвальта. И все же страх никуда не уходил, а следом за ним сэр Конрад почувствовал утомление, которое порой перерастало в приступы парализующей усталости.
В те времена Империя кишела самопровозглашенными врачевателями, и Вонвальт мог в считаные секунды выбрать себе любого из этих шарлатанов — а затем осудить их, поскольку закон запрещал вывешивать на своей двери голубую звезду, не пройдя перед этим должное обучение. Но этот травник слыл хорошим врачом, так что мы прервали наше невыносимо медленное путешествие на юг и ушли в сторону еще на десяток миль, чтобы нашего господина могли напичкать лекарствами.
— Потрахаться бы ему, и все тут, — сердечно заявил сэр Радомир, нарушив затянувшееся молчание. Он щедро отхлебнул из своей фляжки, в которой держал разбавленное водой вино.
Я ничего не ответила. Сэр Радомир был мне приятен, но поддерживать столь вульгарные разговоры я не хотела.
Мы продолжали ждать. Никто точно не знал, сколько прошло времени; мы могли лишь догадываться об этом, полагаясь на наше внутреннее чутье. Даже солнце пряталось за клубами плотных туч, которые хотели испытать на прочность наши вощеные плащи. Наконец Вонвальт вышел из хибары; под мышкой он держал сверток, который наверняка был набит порошками и зельями. Сэр Конрад выглядел бледным и осунувшимся, и я вспомнила, что однажды уже видела его таким — после сеанса некромантии.
— Травник нашел чем вас исцелить? — спросил сэр Радомир. В его грубоватом голосе слышались нотки надежды. Как и я, и Брессинджер, он привык полагаться на спокойный, предсказуемый нрав Вонвальта, и внезапная перемена к худшему напугала его.
— Будем надеяться, — проворчал Вонвальт. Он явно стыдился того, что захворал, ведь с нами тремя такое случалось редко.
Стремительно прошагав мимо нас, сэр Конрад подошел к своему коню Винченто, убрал сверток в привязанную к седлу сумку, а затем залез в седло.
— Что ж, едем, — произнес он, с трудом выпрямившись. — Если ветер будет попутным, сегодня вечером окажемся в Баденбурге.
Наша троица переглянулась, удивившись его оптимистичным и явно несбыточным ожиданиям, а затем мы тоже забрались на лошадей. Мое внимание привлекло резкое карканье грача, который сидел на шатком заборе, ограждавшем земли травника.
— Предвестник весны, — заметил сэр Радомир.
— Тоже мне предвестник — весна-то уже наступила, — с презрением ответил Брессинджер. Он кивком указал на птицу. — Один грач предвещает смерть.
Я усмехнулась.
— Вот уж не думала, что ты настолько суеверен, Дубайн, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал весело. Наш маленький отряд и так уже превратился в жалкое зрелище, раздавленное бременем нашей миссии и того мрака и безысходности, которые она сулила.
Брессинджер натянуто улыбнулся и пустил Гэрвина рысью.
— Нема, — негромко сказал мне сэр Радомир, когда его собственный конь протрусил мимо. — Ему бы тоже не мешало с кем-нибудь потрахаться.
До Баденбурга мы добрались только к полудню следующего дня, а виноват в нашей задержке оказался герцог Брондский — ослик, который тащил повозку, груженную регалиями Правосудия и нашими пожитками. Оглядываясь назад, я понимаю, что от повозки можно и нужно было смело избавиться, но Вонвальт, скорее всего, думал, что она еще пригодится ему, как за месяц до этого пригодилась Брессинджеру — в качестве носилок или, того хуже, похоронных дрог. Кроме того, перед путешествием Вонвальт отправил из Долины Гейл гонцов, так что мы вряд ли были единственными, кто мог доставить дурные вести в столицу.
Холмистую, каменистую Южную Марку Гулича покрывали леса, и этот живописный край, не столь изрезанный скалами, как земли Толсбургских Марок, радовал наши глаза. Природа Гулича издавна славилась своими красотами: благоухающими сосновыми лесами, чистыми реками и живностью, коей в этих местах водилось в изобилии. Лорды всей Империи стекались сюда, как паломники, чтобы причаститься к здешней охоте, равной которой не устроить было больше нигде. Среди этих красот в небо подобно уродливой бородавке вздымался замок Баденбург — угловатое практичное укрепление из серого камня. Возведенный в незамысловатом доимперском стиле, он был лишен современной готической вычурности; но хотя красивым замок было не назвать, он с лихвой восполнял этот недостаток неприступностью: крепость была умышленно спроектирована и расположена так, чтобы не подпустить хаунерские армии к Грозодскому полуострову. Учитывая, что Хаунерсхайм покорился Империи полвека назад, а Венланд и Грозода стали ее провинциями следом за ним, замок почти полностью утратил свое военное значение и ныне просто служил жилищем третьему сыну Императора.
Впрочем, по флагам над замком мы увидели, что князя Гордана в его резиденции нет. Земля за главными воротами оказалась разрыта и истоптана; в грязи, ища кости, рылись дикие свиньи и лисицы; а в воздухе висел ни с чем не сравнимый смрад выгребных ям — было ясно, что еще совсем недавно здесь стояло лагерем большое войско.
— Князь двинулся на восток, милорд Правосудие, — сказал дозорный сержант. — Меньше суток назад. Уехал с Шестнадцатым Легионом.