Вонвальт долго молча стоял и тяжело дышал; его ноздри раздувались от гнева, пока тот весь не рассеялся.
Наконец он повернулся к ближайшему гвардейцу и тихо произнес:
— Список.
Гвардеец достал листок, и Вонвальт выхватил его из рук воина. Несколько секунд внимательно смотрел.
— Князь Преисподней, и Ансоберт тоже, — пробормотал он. Затем вернул список гвардейцу. Снаружи серое моросящее утро наконец разродилось теплым весенним дождем. Капли застучали по подоконнику распахнутого окна, их брызги полетели на книги и свечи.
Вонвальт потер лицо руками.
— Идем дальше, — пробормотал он и повернулся к двери.
День выдался долгим. Долгим и изнурительным.
Мы переходили от комнаты к комнате, иногда открывали двери, иногда выламывали их. Некоторые Правосудия сопротивлялись яростно, с оскорбленным видом; они словно считали, что были вправе безнаказанно встать на путь измены. Другие замыкались в себе, раздавленные тяжестью своего предательства. Некоторых удавалось усмирить и арестовать; другие гибли либо от собственных рук, либо от рук наших гвардейцев.
Из двадцати имен, что значились в списке, чуть больше половины пережили арест и отправились во дворец. Последним мы разобрались с Правосудием по имени Лейтвин Веремунд, старым и, казалось бы, мудрым человеком, который, сложись все иначе, мог бы всерьез соперничать с Вонвальтом за титул магистра Ордена.
Когда Вонвальт вошел к нему, в Великой Ложе уже давно стояла тишина. Дверь не была заперта. Веремунд ждал нас, сидя за столом, — седовласый и белобородый, сутулый от множества лет, проведенных за книгами. Выражение его лица было пугающе безмятежным.
Вонвальт, изнуренный, вышел на середину комнаты.
— Лейтвин, — сказал он.
— Правосудие сэр Лейтвин Веремунд, — с упреком поправил старик.
Вонвальт покачал головой.
— Нет. Вас лишили титула. Вы — никто. Вас и человеком теперь трудно назвать. Вы все равно что раб Империи, ее собственность. И знайте, Лейтвин, что все это — дело ваших же рук.
Веремунд терпеливо покачал головой.
— Не моих, сэр Конрад. Такова воля Немы.
Вонвальта вдруг охватила ярость.
— Тогда почему же вы здесь? Почему не взяли меч и не отправились на Пограничье? Знаете, что злит меня больше всего? Лицемерие. То лицемерие, которым вы оправдываете свою измену.
— При всем уважении, сэр Конрад, вы напрасно тратите на меня свои речи. Ни вы, ни я не переубедим друг друга. Так делайте то, зачем пришли, и будь что будет.
Вонвальт несколько мгновений будто бы боролся с самим собой. Брессинджер заметил это прежде всех нас.
— Сэр Конрад, — пробормотал он, затем с озабоченным видом повернулся к ближайшему гвардейцу. — Арестуйте этого человека, — приказал он. — Скорее!
Но Вонвальт покачал головой. Внезапно издав дикий клич, он выхватил из ножен короткий меч и отрубил Веремунду половину головы. Верхняя часть, все, что находилось выше глаз, шлепнулось на стол, как раскисшая хлебная лепешка. Веремунд, лишившийся макушки, удивленно застонал — понадобилось несколько мгновений, чтобы смерть охватила все остальное тело. Затем он обмяк, и мозг вытек из раны, как желток из яйца.
Потрясение, ужас и усталость одновременно навалились на меня, и я согнулась пополам от рвотных позывов. Все остальные в тот же миг отвели глаза от развернувшегося перед ними чудовищного зрелища.
— Казивар меня раздери, — пробормотал сэр Радомир, делая шаг назад.
— Лейтвин Веремунд, — обратился Вонвальт к трупу. Он еще не успел отдышаться и поэтому говорил шепотом. — Вы вступили в сговор с врагами Империи и намеревались навредить государству. На этом основании вам предъявляется обвинение в государственной измене.
Он вытер меч, вложил его в ножны, а затем промокнул пот со лба.
— По сему обвинению я, Правосудие Императора сэр Конрад Вонвальт, волею Его Величества Императора Лотара Кжосича IV признаю вас виновным и приговариваю к смерти через обезглавливание.
VII
Учебный поединок
...«Глупость любит общество, в то время как мудрость вынуждена мириться с пожизненным одиночеством».
СЭР УИЛЬЯМ ЧЕСТНЫЙ
Лишь в середине дня Вонвальт велел нам оставить его. Сам он собирался задержаться в Ложе — все-таки зачистка ознаменовала начало его службы на посту магистра Ордена, а не ее завершение.
Когда мы уходили, погода вконец испортилась, и морось почти превратилась в ливень. Судя по всему, только это и могло очистить улицы Совы от людей. Когда мы очутились под струями дождя, Брессинджер выругался и потер обрубок руки. Он часто жаловался, что тот начинал болеть, когда менялась погода. Мазь, которой его снабдил Вонвальт, похоже, ничуть не помогла — но Брессинджер бы никогда в этом не признался.
Говорить друг с другом нам не хотелось, и мы вернулись в особняк Вонвальта, погруженные в молчание. У двери нас снова встретила Хильда, однако, увидев наши мрачные лица, она быстро исчезла в комнатах прислуги. До темноты оставалось еще несколько часов, но мне не хотелось ни есть, ни читать. Вялая, я как в бреду поднялась в мою спальню, желая лишь одного — стереть события этого дня из моей памяти.
Сняв мокрую одежду, я легла поверх покрывала и уставилась в потолок. Мне оставалось лишь уснуть, но всякий раз, когда я закрывала глаза, передо мной возникали их лица. Я видела, как вываливаются на стол мозги Веремунда; как Зигилинд шагает из окна навстречу смерти; как Бода, бледная и обезумевшая, хватается руками за рану на шее, которую сама себе и нанесла. Все случившееся вновь и вновь проносилось передо мной. Каждый из этих Правосудий прожил не менее насыщенную и легендарную жизнь, чем Вонвальт, и за одно лишь долгое утро все их заслуги канули в небытие, словно их никогда и не было. Пока я лежала на удобной постели в особняке сэра Конрада, они томились в темницах или же их ждала участь похуже. Повернись колесо Судьбы чуточку иначе, вместо них там могла оказаться я. Эта мысль никак не желала покидать меня.
Свет уже померк на небосводе, но я все продолжала лежать. Ко мне никто не приходил. В конце концов я переоделась в ночную рубашку и натянула на себя одеяло; но, несмотря на усталость, меня ждала беспокойная дрема, не принесшая отдыха… и зловещий сон о темной сущности, который оставил меня со стойким чувством надвигающейся беды.
Вонвальт разбудил меня после рассвета.
Яркий солнечный свет проникал в отведенную мне комнату через витражное окно, которое выходило на восток. Через час на него должна была пасть тень огромных готических контрфорсов Сената, но сейчас оно наполняло спальню красками, как калейдоскоп.
Я села на кровати. Летом, как и большинство жителей Империи, я обычно спала нагишом, но весной даже в таких дорогих домах еще бывало прохладно, и лишь поэтому я вечером переоделась в свободную ночную рубашку. Конечно, Вонвальт никак не мог этого знать, и то, что он вошел, несколько встревожило меня.
— Сэр… Конрад, — запинаясь, сказала я и уперлась руками в матрац. Мое сердце бешено заколотилось в груди.
— Прости, что разбудил, — произнес Вонвальт. Он был одет в короткие черные штаны и свободную белую блузу, расстегнутую почти до пупка; я видела под ней и рельеф его мышц, и вязь розовых шрамов, полученных в Рейхскриге. Его длинные, до плеч, темные волосы были стянуты в хвост на затылке.
— Вы выглядите отдохнувшим, — робко сказала я. Это и в самом деле было так. На его щеках появился румянец, лицо стало не таким осунувшимся, и он казался здоровее. Таинственный недуг снова отступил, и я позволила себе надеяться, что зелья Императорской Врачевательницы подействовали… хотя позже, конечно же, выяснилось, что это не так.
— Еда и вино привели меня в порядок, — глухо ответил Вонвальт.
Повисла тишина. С ним явно что-то творилось. Его кровь кипела, и он не мог усидеть на месте. Казалось бы, после всего, что случилось прошлым днем в Великой Ложе, это было неудивительно, однако Вонвальта явно тревожило что-то еще, какая-то невысказанная мысль, которая не давала ему покоя.
— Что-то случилось? — спросила я.
Сэр Конрад посмотрел на меня, его взгляд ненадолго задержался на моей груди, после чего он повернулся и уставился в окно.
— Нет, я… — Вонвальт прокашлялся. — Гнусный был день. Вчера, — прибавил он, будто это было неясно. — Я хотел увидеть тебя. Немного… озарить эти темные дни светом. — Впервые за долгое время я уловила в голосе сэра Конрада нотки его родного йегландского говора. Это привело меня в замешательство, поскольку его акцент проявлялся лишь в тех случаях, когда Вонвальта терзали особо острые переживания.
Теперь мое сердце колотилось так сильно, что каждым ударом грозило вышибить воздух из легких. Я понимала, что могу что-нибудь предпринять — например, подтянуть к груди одеяло, — и это пресечет любые опрометчивые действия со стороны Вонвальта. Но я почему-то не шевелилась. Думаю, происходившие вокруг нас события, роскошная обстановка, сама Сова, вскружившая мне голову, да и, откровенно говоря, удалой вид Вонвальта, который сидел на краю моей кровати, — все это заставило меня осмелеть, даже несмотря на кровавую зачистку Великой Ложи. Или, быть может, даже благодаря ей?