Но эта слабость не делала его плохим священником. Тихий и смиренный, он всегда был верен своему призванию. Ему нравилось помогать людям. Недели, проведенные в пещерах, были самыми плодотворными в его жизни. Страдание возвращает Господа в его земной дом — в те самые полные ужаса, смятения и боли ясли, где он родился.
«Посмотри на обратную сторону страдания, — думает про себя священник, — и увидишь лицо Господа».
Наверху, прямо у входа во «Дворец богов», сидит часовой. Это довольно крупный мужчина в надвинутой на лоб бейсболке и потертой кожаной куртке. Холодный северный ветер, предвестник зимы, разогнал облака. Силуэт часового четко вырисовывается на фоне усыпанного яркими звездами черного неба. Часовой держит в руке бинокль, винтовка лежит у него на коленях.
Он кивает священнику и спрашивает:
— Где твое пальто, святой отец? Ночь сегодня холодная.
Священник грустно улыбается:
— Так вышло, что я отдал его Агате.
Мужчина что-то понимающе бурчит себе под нос. В их группе именно Агата вечно на что-то жаловалась. То она замерзла, то проголодалась, то еще что-нибудь.
Часовой подносит бинокль к глазам и смотрит вверх.
— Не видел, прилетали еще? — спрашивает его священник.
За неделю до этого они засекли первый объект. Серебристо-серый, похожий на сигару, он на несколько минут завис над пещерами, а потом без единого звука взмыл в ярко-синее небо и превратился в едва заметный штрих. Два дня спустя появился еще один — хотя, возможно, это был тот же, первый. Он бесшумно проплыл у них над головами и скрылся за горизонтом. Вопросов о происхождении этих странных штуковин ни у кого не возникало. Все обитатели пещер знали, что эти корабли внеземного происхождения. Но никто не ведал, зачем они прибыли, и это пугало больше всего.
Часовой опускает бинокль и трет глаза.
— Что случилось, святой отец? Не спится?
— Так я вообще мало сплю в последнее время, — говорит священник. Ему не хочется, чтобы часовой подумал, будто он жалуется, и он добавляет: — Дел невпроворот.
— Атеистов в окопах не бывает.
Клише повисает в воздухе, как запах чего-то прогорклого и неудобоваримого.
— И в пещерах, — подхватывает священник.
С того момента, как они познакомились, он пытался узнать этого человека получше, но все тщетно. Мужчина не подпускал к себе. Лишившись надежды, он наглухо заперся от окружающих на засовы гнева и горя. Им и так удалось прожить дольше отпущенного. От такого не спрячешься и не убежишь. Для кого-то смерть — повивальная бабка веры. Для кого-то — ее палач.
Мужчина достает из нагрудного кармана упаковку жевательной резинки, аккуратно разворачивает один пластик и отправляет в рот. Перед тем как положить упаковку обратно в карман, он пересчитывает оставшиеся пластики. Со священником он не делится.
— Последняя осталась, — объясняет часовой и слегка подвигается на холодном камне.
— Понимаю, — говорит священник.
— Неужели? — Часовой размеренно жует. — Действительно понимаешь?
Сухой хлеб и скисшее вино. Он еще ощущает во рту их вкус. Хлеб следовало преломить, а вином поделиться. Он не должен был служить мессу один.
— Я верю, что понимаю, — отвечает невысокий священник.
— А я — нет, — медленно и взвешенно произносит мужчина. — Я ни хрена ни во что не верю.
Священник заливается краской. Его тихий смущенный смех звучит, как шлепки босых детских ножек по ступенькам длинной лестницы. Он нервно поправляет воротничок.
— Когда пропало электричество, я верил, что оно снова появится, — продолжает мужчина с винтовкой. — Все верили. Электричество пропало — электричество появится. Это ведь и есть вера, да? — Он жует резинку то левыми зубами, то правыми, перекатывает взад-вперед языком зеленый комок. — Потом с побережья просочились новости о том, что больше нет никакого побережья. Теперь у нас Рино на берегу океана. Подумаешь. Делов-то? Землетрясения и раньше случались. И цунами. Кому нужен Нью-Йорк? Что такого особенного в Калифорнии? Мы справимся. Все придет в норму. Мы же всегда справляемся. Я в это верил.
Часовой кивает и смотрит в ночное небо на холодные яркие звезды. Взгляд направлен вверх, а голос понижается.
— Потом люди заболели. Антибиотики. Карантины. Дезинфекторы. Мы ходили в масках, мыли руки, пока кожа не начала слезать. И большинство все равно умерло.
Мужчина с винтовкой смотрит на звезды, будто ждет, что они оторвутся от черного неба и посыплются на землю. А почему бы и нет?
— Мои соседи. Друзья. Жена с детьми. Я знал, что все умереть не могут. Как могут умереть все? Кто-то заболеет, но не большинство же? И многие вылечиваются, верно? Вот это и есть вера.
Мужчина достает из ботинка охотничий нож и начинает вычищать из-под ногтей грязь.
— Вот во что мы верили. Ты растешь. Учишься в школе. Находишь работу. Заводишь семью. — Покончив с ногтями на одной руке (на каждый ноготь по одному пункту веры), часовой приступает к ногтям на другой. — Твои дети подрастают. Учатся в школе. Находят работу. Заводят семью. — Ноготь, ноготь. Ноготь, ноготь, ноготь. Мужчина рукой, в которой держит нож, сдвигает бейсболку на затылок. — Я никогда не был верующим в твоем понимании. Двадцать лет не был в церкви. Но я знаю, что такое вера, святой отец. Я знаю, как это — верить во что-то. Света нет, свет включили. Воды нахлынули, воды схлынули. Люди болеют, люди выздоравливают. Жизнь идет своим чередом. В этом и есть истинная вера. Я прав? Выбросить бессмысленный треп про рай и ад, грех и спасение, а это останется. В это верят даже самые отъявленные атеисты, которые плюют на вашу церковь. Верят в то, что жизнь будет продолжаться.
— Да, — соглашается священник, — жизнь будет продолжаться.
Часовой недобро улыбается и тычет ножом в грудь священника.
— Ты не услышал ни слова из того, что я сказал, — рычит он. — Вот поэтому я на дух не переношу вашу братию. Палите свои свечки, бормочите на латыни заклинания, молитесь Богу. А Он не слушает. Ему плевать. Он просто псих или садист. Или и то и другое. Мир в огне, а вы молитесь мудаку, который либо устроил пожар, либо позволил ему случиться.
Маленький священник поднимает руки, те самые, которыми освящал хлеб и вино. Он как бы показывает часовому, что руки у него пустые и он никому не желает зла.
— Я не претендую на то, что знаю мысли Господа, — говорит священник и медленно опускает руки. Не отрывая взгляда от ножа, он цитирует из Книги Иова: — «Так, я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал».
Мужчина долго и пристально смотрит на священника. Повисает неловкая пауза, а он все молчит и жует свою уже безвкусную жвачку.
— Скажу тебе честно, святой отец, — спокойно говорит часовой, — я бы с удовольствием убил тебя прямо сейчас.
Священник кивает:
— Боюсь, это может случиться. Когда правда выйдет наружу.
Он вынимает нож из дрожащей руки часового и дотрагивается до его плеча. Того передергивает, но он не отодвигается.
— Какая еще правда? — шепчет он.
— Такая, — отвечает маленький священник и вонзает нож ему в грудь.
Лезвие очень острое, оно легко протыкает рубашку, проскальзывает между ребрами и на три дюйма входит в сердце.
Священник прижимает мужчину к груди и целует в макушку.
«Дарует тебе Господь прощение и мир».
Секунда — и все кончено. У часового отвисает челюсть. Резинка выпадает изо рта. Священник подхватывает комочек и забрасывает подальше от входа в пещеру. Потом он опускает труп на холодные камни и встает. Окровавленный нож поблескивает в руке.
«Кровь Нового и Вечного завета…»
Священник разглядывает лицо мертвеца. Его обуревает ярость и захлестывает омерзение. Лицо похоже на гнусный шарж. Теперь можно не скрывать отвращения.
По давно проторенной тропинке маленький священник возвращается в «Большой зал», в главную пещеру, где, ворочаясь с боку на бок и вздрагивая, спят остальные. Все, но не Агата. Агата сидит, прислонившись спиной к стене пещеры. Маленькая женщина буквально утопает в пальто на меховой подкладке, в том самом, которое ей отдал священник. Грязные черные с проседью кудряшки торчат во все стороны, словно их взбили в центрифуге. Черная сажа въелась в морщины, зубные протезы давно потеряны, глаза спрятались под вялыми складками век.
«Это человечество, — думает священник. — Это его лицо».
— Святой отец, это вы? — Голос Агаты едва слышен; он тих, как мышиный писк, и пронзительно высок, как крысиный визг.
«А это — голос людского племени».
— Да, Агата, это я.
В пещере темно. Женщина вглядывается в человеческую маску, которую он носил с младенчества.
— Я не могу заснуть, святой отец. Вы посидите со мной немного?
— Да, Агата, я с тобой посижу.