Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Скажи это я, отец бы на меня разозлился. Но на Сейди он никогда не злился. Он просто смотрел из окна на темнеющее небо и дождь.

— Да, дорогая. Способен, — тихо ответил он.

Когда отец говорил тихо и глядел в пространство, я знал: он думает о нашей маме. За последние несколько месяцев с ним это бывало очень часто. Сколько раз я приходил в гостиничный номер и видел отца с мобильником в руке, а с дисплея ему улыбалась мамина фотография. Мама снималась на фоне пустыни. Волосы она убрала под платок, а синие глаза восторженно глядели в мир.

И на раскопках я часто заставал отца разглядывающим горизонт. Он вспоминал, как они с мамой познакомились. Тогда они были молодыми учеными, оказавшимися в Долине царей [Долина царей находится на западном берегу Нила, напротив древних Фив (современный Луксор). В XVI–IX вв. до н. э. служила местом захоронения фараонов. С конца XVIII в. остается центром археологических и египтологических исследований. Особую известность приобрела в связи с находкой гробницы Тутанхамона и его «проклятием». (Здесь и далее прим. перев.)], где обнаружили затерянную гробницу. Отец занимался египтологией, а мама была антропологом и искала древние образцы ДНК. Эту историю он мне рассказывал не менее тысячи раз.

Такси вывернуло на набережную Темзы. Мы проехали мимо моста Ватерлоо. Отец встрепенулся.

— Остановитесь на минутку, — попросил он водителя.

Мы находились на набережной Виктории.

— Пап, зачем мы здесь остановились? — спросил я.

Он вылез из машины, будто и не слышал моего вопроса. Мы с Сейди тоже вылезли. Отец глядел на Иглу Клеопатры [Утвердившееся название трех древнеегипетских обелисков, ныне находящихся в Лондоне, Нью-Йорке и Париже. Лондонская Игла (ее высота 21 м) была подарена Англии в 1819 г. тогдашним правителем Египта в память о победах англичан в битвах на Ниле и возле Александрии. Из-за финансовых трудностей обелиск был перевезен в Англию лишь в 1877 г. и через год установлен в Лондоне.].

Если вы ничего о ней не знаете, я быстренько расскажу. Игла — это обелиск. Он вовсе не похож на иглу и к Клеопатре никакого отношения не имеет. Наверное, англичанам такое название просто показалось крутым. Высота обелиска — около семидесяти футов. Наверное, на своем прежнем месте он выглядел высоким, а среди высоких зданий вид у него невзрачный и какой-то печальный. Можно проехать мимо и даже не заметить, что эта каменная штучка на тысячу лет древнее Лондона.

Сейди обошла вокруг Иглы.

— Мы что, будем останавливаться возле каждого памятника? — угрюмо спросила она.

Отец глядел на вершину обелиска.

— Мне нужно было ее увидеть, — бормотал он. — Тут все и произошло…

С реки дул ледяной ветер. Мне хотелось поскорее вернуться в такси, но меня все больше настораживало поведение отца. Таким отрешенным я его еще не видел.

— Пап, ты о чем? Что здесь произошло? — спросил я.

— Это последнее место, где я ее видел.

Сейди остановилась и покосилась сначала на меня, потом на отца.

— Кого ее? Ты говоришь про маму?

Отец провел ладонью по ее волосам. Сейди была настолько удивлена, что даже не оттолкнула отцовскую руку.

Мне показалось, что я превратился в ледышку. Мамина смерть всегда была запретной темой. Она погибла в Лондоне в результате несчастного случая. Это все, что я знал. Дед и бабушка винили в ее гибели моего отца, но никто никогда не рассказывал мне подробностей. Сначала я приставал к отцу с расспросами, потом перестал. Во-первых, от моих вопросов он становился очень грустным. А во-вторых — он наотрез отказывался говорить об этом.

«Потом, когда будешь постарше», — это все, чего можно было от него добиться, и от такого ответа мне становилось еще тошнее.

— Ты говоришь, что мама погибла здесь? — спросил я. — Возле Иглы Клеопатры?

Отец опустил голову.

— Папа! — не отставала Сейди. — Я хожу здесь каждый день. И даже не знала, что мама погибла на этом месте! Почему ты от нас скрывал?

— Твоя кошка еще с тобой? — неожиданно спросил отец.

Странный вопрос он задал. Даже глупый.

— Представь себе, со мной. Но при чем тут кошка? Какое отношение она имеет к маминой смерти?

— А твой амулет? — спросил отец.

Рука Сейди коснулась шеи. Незадолго до того, как мы с Сейди разлучились, отец подарил нам обоим по египетскому амулету. Мне он подарил Глаз Гора [Левый, соколиный глаз Гора, выбитый в поединке с Сетом. Правый глаз символизировал солнце, левый — луну. Амулет в виде Глаза Гора был любим и фараонами, и простым народом. Другие названия — Око Ра и Уаджет.] — очень популярный в Древнем Египте символ, оберегающий от злых сил.



Отец рассказывал, что знак PX, которым современные врачи обозначают рецепт, — это упрощенная версия Глаза Гора, поскольку медицина тоже оберегает человека от злых сил.

Свой амулет я всегда носил под рубашкой. А что касается Сейди — не знаю. Вполне могла потерять или выкинуть.

Но к моему удивлению, Сейди сказала:

— Мой амулет при мне. Но ты, папа, уходишь от темы. Бабушка до сих пор считает, что мама погибла по твоей вине. Ведь это неправда? Скажи!

Мы с сестрой ждали его ответа. Впервые мы оба хотели одного и того же — узнать правду.

— В тот вечер, когда мама погибла… Это случилось здесь, возле Иглы…

Он не договорил. Где-то поблизости вспыхнул ярчайший свет. Я успел разглядеть две фигуры: высокого бледного мужчину с раздвоенной бородкой и меднокожую девушку. Мужчина был одет в странную одежду кремового цвета. Синяя одежда девушки и ее платок на голове были мне знакомы; такую одежду я часто видел в Египте. Пришельцы находились от нас в двадцати футах. Мне показалось, они нас внимательно разглядывали. Затем свет погас, а фигуры превратились в остаточное изображение, какое бывает, когда выключишь телевизор. Постепенно глаза привыкли к темноте. Фигуры исчезли.

— Ничего себе, — сказала явно испуганная Сейди. — Вы видели?

— Идем в машину. — Отец буквально потащил нас к такси. — Мы и так опаздываем.

Понятное дело, говорить в машине о маминой гибели отец не стал.

— Неподходящее место, — сказал он в ответ на наши вопросительные взгляды.

Отец пообещал таксисту десять фунтов сверху, если тот за пять минут довезет нас до Британского музея. Водитель старался изо всех сил.

— Пап, эти люди на набережной… — попытался спросить я.

— И странный Амос, — подхватила Сейди. — Они что, египетская полиция?

— Слушайте внимательно, — тихо произнес отец. — Сегодня мне понадобится ваша помощь. Знаю, для вас это будет тяжело, но вы должны проявить терпение. Обещаю, что в музее все вам объясню. Я намерен все восстановить.

— Что восстановить? — насторожилась Сейди. — И как?

Лицо отца было не просто печальным. Он выглядел почти виноватым. Я вспомнил недавние слова Сейди, и у меня похолодела спина. Дед и бабушка до сих пор обвиняли отца в маминой гибели. Может, он говорил об этом? Но как можно «исправить» гибель человека?

Такси вывернуло на Грейт-Рассел-стрит и остановилось у главных ворот музея.

— Я прошу выполнять все мои распоряжения, — сказал отец. — Когда встретимся с хранителем, ведите себя нормально.

Вряд ли Сейди знала, как ведут себя нормально, но я решил промолчать.

Мы вышли из такси. Отец расплатился с водителем, а потом… потом он сделал что-то странное: бросил на заднее сиденье горсть мелких камешков. Может, это были и не камешки, не знаю.

— Поезжайте дальше, — велел отец таксисту. — Отвезите нас в Челси.

Отцовские слова показались мне полной ерундой. При чем тут Челси, если мы уже вылезли из машины? Однако водитель поспешно захлопнул дверцу и рванул с места. Такси завернуло за угол и исчезло. Возможно, мне почудилось, но на заднем сиденье я видел три фигуры: взрослого и двух подростков.

Я растерянно заморгал. Невозможно, чтобы таксист мгновенно успел найти себе новых пассажиров. И потом, что за странные слова произнес отец? Он не любил дурацких шуток.

— Пап…

— Лондонские такси долго не пустуют, — тоном знатока лондонских такси заявил отец. — Идемте, дети. Нас заждались.

Он толкнул створку чугунных ворот. Мы с Сейди остановились и переглянулись.

— Картер, что все это значит?

— Сам не знаю. И не очень хочу знать.

— Можешь оставаться здесь и мерзнуть. А я не успокоюсь, пока не получу объяснения.

Сейди повернулась и пошла вслед за отцом.

Вспоминая все это, скажу: мне надо было бы бежать оттуда со всех ног и как можно дальше. И Сейди утащить с собой. Но вместо этого я тоже прошел через музейные ворота.

2. Взрыв на рождество

Картер

Я уже бывал в Британском музее. По правде говоря, я бывал в стольких музеях, что лучше об этом не говорить. А то вы будете считать меня полнейшим занудой.

[Слышите? Это Сейди вопит, что я и есть полнейший зануда. Спасибо, сестричка!]

Музей был закрыт. В его окнах не горел свет, но хранитель и двое охранников ждали нас на ступенях.

Хранитель оказался невысоким лысым человеком. Его лысина блестела, словно ее чем-то смазали. Я видел мумии, у которых было больше волос и зубы в более приличном состоянии. Он долго тряс отцу руку. Мне это напомнило встречу какой-нибудь рок-звезды.

— Здравствуйте, здравствуйте, доктор Кейн! Ваша последняя работа по Имхотепу [Имхотеп («пришедший в мир») — первый в мировой истории архитектор и ученый.] — какой блеск! Не представляю, как вам удалось перевести эти заклинания.

— Им-хо… Это кто? — шепотом спросила Сейди.

— Имхотеп. Сановник высокого ранга. Архитектор. Говорят, он был еще и магом. Спроектировал первую ступенчатую пирамиду. Думаю, это ты знаешь.

— Не знаю и знать не хочу, но спасибо за разъяснение, — ответила Сейди.

Отец поблагодарил хранителя за любезное разрешение посетить музей в это предпраздничное время.

— Доктор Мартин, позвольте вам представить Картера и Сейди, — сказал отец, опуская ему руку на плечо.

— Так-так. Это, само собой, ваш сын. — Тут хранитель озадаченно уставился на Сейди. — А кто эта юная леди?

— Моя дочь.

Доктор Мартин тупо моргал. Кому не нравится считать себя человеком широких взглядов и вдобавок вежливым! Но всех выдает выражение лица, когда они слышат, что Сейди — из нашей семьи. Сначала меня это бесило. С годами я привык и не ожидал другой реакции.

— Конечно, конечно, — забормотал доктор Мартин, возвращая себе улыбку. — Прошу вас сюда, доктор Кейн. Мы весьма польщены вашим визитом.

Охранники заперли входные двери, затем взяли наш багаж. Один из них нагнулся над отцовским рюкзаком.

— Нет, спасибо, — натянуто улыбнулся отец. — Это я ношу сам.

Охранники остались в вестибюле, а нас хранитель повел в Большой двор [Сравнительно новый фрагмент Британского музея, возникший после переезда знаменитой музейной библиотеки в другое здание (конец XX в.).]. Вечером он выглядел жутковато. Тусклый свет, проникавший сквозь стеклянную сетчатую крышу, превращал стены в настоящую паутину перекрещивающихся теней. Мы шли по белому мраморному полу, и эхо копировало каждый наш шаг.

— Камень. Камень, — повторял отец.

— Даже не представляю, какие тайны вы надеетесь из него извлечь, — сказал удивленный хранитель. — Это же наш самый известный экспонат, изученный вдоль и поперек несколькими поколениями египтологов.

— Конечно, — согласился отец. — Но иногда бывают сюрпризы.

— Что папа задумал? — шепотом спросила Сейди.

Я не ответил. Я догадывался, о каком камне шла речь.

Непонятным оставалось другое: зачем отцу понадобилось тащиться сюда под Рождество да еще вместе с нами?

Если бы не та чертова вспышка и двое неизвестных, отец рассказал бы нам что-то очень важное, связанное с гибелью нашей мамы возле Иглы Клеопатры. Сейчас он шел, постоянно озираясь по сторонам. Неужели боялся, что странная парочка может появиться снова? Как они сюда проберутся, когда в музее полно охранников и хитроумных систем наблюдения? Уж здесь-то нас никто не потревожит. Так я думал и надеялся.

Мы свернули в Египетское крыло. Вдоль стен темнели статуи фараонов и богов, но отец шел мимо них, направляясь в главному экспонату в центре зала.

— Какая красота, — пробормотал отец. — Надеюсь, это не копия?

— Нет, что вы, — заверил его хранитель. — В обычные дни мы, само собой, выставляем копию. Но для вас поставили подлинник.

Перед нами был кусок темно-серой скалы высотой около трех футов и шириной фута в два. Он стоял на пьедестале, защищенный стеклянным куполом. Поверхность камня покрывали три яруса высеченных строк. Вверху тянулись традиционные египетские иероглифы. Средняя часть… Тут я напряг память и вспомнил, как отец называл эту письменность. Демотическое письмо. Оно распространилось во времена, когда в Египте правили греки и в египетский язык проникло много греческих слов. Это было что-то среднее между иероглифами и буквенным письмом. Строки нижнего яруса были написаны по-гречески.

— Розеттский камень, — догадался я.

— А при чем тут компьютерная программа? — удивилась Сейди.

Мне хотелось обозвать ее дурой, но меня опередил хранитель. Он нервно рассмеялся и сказал:

— Простите, юная леди, но этот камень появился гораздо раньше компьютеров. Он послужил ключом к расшифровке египетских иероглифов. Розеттский камень был найден солдатами армии Наполеона в одна тысяча семьсот девяносто девятом году и…

— Да, правильно, — закивала Сейди. — Теперь вспомнила.

Ничего-то она не вспомнила. Просто согласилась, чтобы этот лысый тип заткнулся со своей популярной лекцией. Но неожиданно лекцию продолжил наш отец:

— Видишь ли, Сейди, до находки этого камня простые смертные… я хотел сказать, люди веками бились над расшифровкой египетских иероглифов. Принципы древней письменности считались утраченными навсегда. Но английский ученый — его звали Томас Янг [Томас Янг (1773–1829) — разносторонне одаренный английский ученый, сумевший частично расшифровать надписи на Розеттском камне.] — доказал, что все надписи на Розеттском камне передают одни и те же сведения. Его работу продолжил другой ученый — француз Шампольон [Жан Франсуа Шампольон (1790–1832) — французский египтолог.]. Он сумел, говоря современным языком, «взломать код» иероглифов.

— Ну и что на нем написано? — спросила Сейди, равнодушно жуя резинку.

— В общем-то, ничего особенного, — ответил отец. — Нечто вроде благодарственного письма от нескольких жрецов, адресованного тогдашнему египетскому царю Птолемею Пятому [Птолемей V Эпифан — правитель Египта из династии Птолемеев (210–180 гг. до н. э.).]. В те далекие времена Розеттский камень никакой особой ценности не представлял. Но за века он превратился в могущественный символ. Пожалуй, это самое важное связующее звено между Древним Египтом и современным миром. Я был просто глупец, что раньше не сообразил насчет его потенциала.

Отец забыл и о хранителе, и о нас с Сейди.

— Доктор Кейн, с вами все в порядке? — осторожно спросил хранитель.

— Простите, доктор Мартин. Это просто… мысли вслух. Скажите, можно хотя бы частично убрать стеклянный колпак? И пожалуйста, принесите из вашего архива документы, о которых я просил.

Хранитель кивнул. Он достал из кармана небольшой пульт, нажал кнопку, и передняя стенка колпака открылась.

— Мне понадобится несколько минут, чтобы сходить за бумагами, — сказал доктор Мартин. — Вы понимаете, какую ответственность я на себя беру, оставляя Розеттский камень незащищенным? Надеюсь, вы будете осторожны.

Он выразительно поглядел на нас с Сейди.

— Мы будем очень осторожны, — пообещал отец.

Едва стихли шаги хранителя, отец повернулся к нам.

Вид у него был крайне возбужденный.

— Дети, настал очень важный момент. Вам нужно уйти подальше от камня.

Отец сбросил рюкзак с плеча, дернул молнию и достал изнутри велосипедную цепь и висячий замок.

— Идите за доктором Мартином, — велел он нам. — Его кабинет в конце Большого двора, слева. Вход там только один. Как только доктор войдет внутрь, обмотайте дверные ручки цепью, и поплотнее. Потом замкните ее на замок. Мне нужно, чтобы он здесь не появлялся.

— Ты хочешь запереть его внутри? — обрадовалась Сейди. — Во клево!

— Пап, что все это значит? — спросил я.

— У нас нет времени для объяснений, — ответил отец. — Это наш последний шанс. Они уже близко.

— Кто они? — не поняла Сейди.

Отец обнял ее за плечи.

— Дорогая моя, я очень тебя люблю. Я виноват… я виноват во многом. Но сейчас мне действительно не до объяснений. Если мой план удастся, обещаю, жизнь всех нас станет гораздо лучше. Картер, рассчитываю на тебя как на взрослого мужчину. Ты должен мне верить. Повторяю: заприте доктора Мартина. А потом… держитесь подальше от этого зала!


Запереть хранителя в кабинете было просто. Мы еще не знали, куда теперь идти, когда увидели яркий голубой свет, струящийся из Египетской галереи. Казалось, отец установил там огромный светящийся аквариум.

— Ты что-нибудь в этом понимаешь? — спросила Сейди.

— Ничего, — сознался я. — В последнее время папа вел себя странно. Много думал о маме. Постоянно смотрел на ее фото.

Больше я ей ничего не сказал. Не хотелось. Но Сейди вроде поняла.

— А что он носит в своем рюкзаке?

— Этого я не знаю. Он запретил мне совать туда нос.

От удивления брови Сейди поползли вверх.

— И ты ни разу не заглянул? Ой, Картер, как же это на тебя похоже! Безнадежно послушный мальчик!

Я хотел возразить, но тут под ногами задрожал пол. Сейди схватила меня за руку.

— Ну что, послушный мальчик? Останешься тут, потому что папа запретил возвращаться к камню?

Честно говоря, меня не тянуло туда возвращаться, однако Сейди уже понеслась в том направлении. Помедлив, я бросился следом.


У входа в Египетскую галерею мы остановились как вкопанные. Отец стоял перед Розеттским камнем, спиной к нам. Вокруг него на полу ярко светился голубой круг, будто там были спрятаны неоновые трубки и их сейчас включили.

Отец снял пиджак. В ногах у него лежал раскрытый рюкзак, и оттуда торчала деревянная шкатулка длиною около двух футов, расписанная египетскими иероглифами.

— Что у него в руках? — шепотом спросила Сейди. — Это бумеранг?

Изогнутая белая палка, которой размахивал отец, действительно была похожа на бумеранг. Но он не бросил эту палку, как бросают бумеранги, а коснулся ею Розеттского камня. Сейди затаила дыхание. Отец писал на камне! От каждого прикосновения на граните вспыхивали голубые иероглифы.

Бессмыслица какая-то. Ну как он мог писать слова этой палкой? Но глупо было спорить со своими глазами, а они видели комбинацию иероглифов: бараньи рога, а чуть пониже — знаки, похожие на прямоугольник и букву «Х».



— Откройся, — прошептала Сейди.

Она что, болтала наобум? Или действительно переводила смысл иероглифов? В это мне не верилось. Даже я, каждый день видя иероглифы, мог прочитать очень немногие из них. Запомнить все их сочетания невероятно трудно.

Отец поднял руки и нараспев произнес:

— Во-сиир, и-еи.

На поверхности Розеттского камня появилось еще несколько светящихся иероглифов.



Представляете, в каком я был состоянии! Но даже это не помешало мне узнать самый первый символ в виде глаза. Он означал имя древнеегипетского бога мертвых.

— Во-сиир, — шепотом повторил я.