Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

И вот теперь, когда отец сам выдвигался в губернаторы на второй срок, появилась эта мерзкая статейка. Новость, как чумная пандемия, разлетелась по всем местным газетам и сайтам. Мусолили пикантные подробности, гневно вопрошая: как такой аморальный тип может быть губернатором?!

«Половину, — утверждал отец, глотая успокоительные капли, — присочинили. Не было такого!»

Однако и половины правды вполне могло хватить, чтобы запятнать навечно его светлый образ примерного семьянина и лишить львиной доли голосов избирателей.

Эта деревенская матрешка, как разнюхали журналисты, в конце концов спилась с горя, после того как господин Явницкий бросил ее беременной. Считай, сгубил. А дальше шла слезливая история о том, как родная дочь губернатора росла, прозябая в нищете, пока сам он купался в роскоши. А некоторое время назад ее опустившаяся мамаша и вовсе умерла. Сироту отправили в приют. Там-то и всплыло интересным образом имя Дмитрия Николаевича Явницкого, хотя фамилия у нее была другая, по матери, — Рубцова.

Максим ничуть не сомневался: девка сама и растрепала. Да и никто не сомневался. Даже странно, почему так долго помалкивала.

Скандал в прессе стремительно набирал обороты. Только ленивый не опубликовал ее фото: нечесаные темные патлы и круглые голубые глаза в пол-лица. И главное, не отвертишься: посмотришь на нее — и никакого теста ДНК не нужно, и так все видно.

Отец уже не просто злился, а паниковал.

Тогда Руслан Глушко, его политтехнолог и имиджмейкер в одном лице, предложил удочерить сироту. «Позиции наши сильно пошатнулись, к сожалению. Так что это единственный выход из сложившейся ситуации, — втолковывал он, — если, конечно, мы хотим победы на выборах. Причем эта новоявленная дочь может, наоборот, сыграть нам на руку. Можно из этого состряпать красивую и драматичную историю любви. Какие-нибудь трогательные подробности сочинить, народ это любит и с удовольствием проглотит. Свидетелей я найду. Ну а дальше… Дальше обстоятельства вас развели, но вы никогда не забывали свою первую любовь, а о дочери — ни сном ни духом. И тут вдруг такое неожиданное счастье свалилось. Понимаете, Дмитрий Николаевич? Счастье! На глазах у изумленной публики вы разыграете этот спектакль, да так, чтоб за душу брало. И обязательно горячо поблагодарите ту журнашлюшку, которая все это выкопала. Единственное, может, вашей супруге все это не понравится… Но тут уж придется выбирать: или пост губернатора, или спокойствие Жанны Валерьевны».

Разумеется, отец выбрал пост, ни секунды не колеблясь, хотя мать и вправду была сильно против. Но на эти мелочи он наплевал и пошел сверкать на всех каналах. Науськанный Русланом Глушко, он очень достоверно изображал радость, только вот дома потом ходил с таким лицом, будто его жестоко тошнит. Ну а когда увидел себя в новостях счастливого и растроганного — брови домиком, голубые глаза заволокло слезой, — болезненно скривился и выдал такой забористый мат, что даже Максим удивился.

Только от этого ни черта не легче. Во всяком случае, как бы отец ни корежил физиономию, а эту девку он уже зовет дочерью и требует к ней какого-то там отношения. А Максим для него был и будет ублюдком.

— Вот сразу свали… — вздохнул Тема и скроил укоризненное лицо. — Пойми, никому из нас она не…

— Оглох, что ли? — вскипел Максим, придавив младшего тяжелым свинцовым взглядом. — Тебе по репе настучать, чтоб дошло? Сгинул отсюда!

Артем посмотрел печально и, больше не говоря ни слова, вышел.

* * *

Максим думал, что отец тоже поедет за этой девкой. Но нет, в семь Дмитрий Николаевич заявился домой, раздраженный донельзя. Обругал горничную ни за что ни про что; сцепился с матерью, довел до слез, хотя у той и без того глаза весь день на мокром месте; прикрикнул на Максима, ожидаемо нарвался на ответное хамство, но разгорающийся скандал вовремя пресек телефон. Звонил водитель, сообщил, что нашел, посадил, везет…

Лицо Дмитрия Николаевича тотчас набрякло и посерело. До этого звонка он нервничал, психовал, кипятился, но как будто до последнего на что-то надеялся. Хоть и непонятно, на что тут можно было надеяться. А теперь у него словно руки опустились, как у человека, который, устав трепыхаться, смирился с неизбежным злом.

За ужином висело траурное молчание. Никто не ел, почти все блюда Вера, кухарка, уносила нетронутыми. Отец раз за разом смотрел на часы, а перед тем как подняться из-за стола, пробурчал: «Должны быть к девяти».

Но приехала она только в десять.

Максим напряженно следил из окна своей комнаты, как эта девка, тощая, нескладная, неуклюже вылезла из отцовского «Кадиллака», как забрала из багажника ворох пакетов, как пошагала к дому вместе с водителем, который взял часть ее авосек.

«Галантный, блин, — недобро хмыкнул про себя Максим. — А эта — жесть просто!.. И такое чучело будет жить с нами?!»

Внизу раздался мелодичный перезвон, затем к входной двери устремились суетливые шаги Веры, нервные, цокающие — матери, неспешные — отца, шелестящие — Артема.

Уж этот-то подхалим всенепременно выйдет встречать сестренку, раз папа попросил.

«Да пошли они все в пень!» — выругался под нос Максим и завалился на спину поперек широкой кровати.

Воткнул наушники, заложил руки за голову и прикрыл глаза, погружаясь в пучину беспросветного одиночества, так проникновенно воспетого System of a Down  [Композиция Lonely Day американской рок-группы System of a Down.].

Кажется, он даже задремал, потому что вздрогнул, когда кто-то тронул его за колено.

— Блин, опять ты, — недовольно нахмурился Максим, приподнявшись на локте и вынув динамик из одного уха. — Чего тебе? Ты как возвратный тиф…

— Ну… отец сказал, чтобы ты с ней хотя бы поздоровался, — пролепетал Артем робко.

— Я сейчас с тобой поздороваюсь, если не свалишь отсюда! — Максим резко сел.

Артем посыл понял и тотчас скрылся. Но настроение, и без того отвратительное, все же сумел испортить еще больше, хотя, казалось бы, куда уж хуже…

Однако какая наглость! Отец совсем оборзел! Здороваться с этой! Может, еще приветственный танец с флажками сплясать? Или облобызать душевно, этак по-брежневски? Брр…

В коридоре за дверью послышалась возня: шаги, голоса, шебуршание пакетов. Максим скривился так, будто этот негромкий, в общем-то, шум, разрывал ему голову.

— Направо наша спальня и комната Артема. — Голос матери звучал громко и неестественно, словно у чересчур старательной ученицы в самодеятельной сценке школьного драмкружка. — Налево — комната Максима, это старший сын, ты позже с ним познакомишься. Ну и вот эта дверь — теперь твоя комната. Аня, наша горничная, все уже подготовила. Так что располагайся, обустраивайся, ну и отдыхай…

— Спасибо, — еле слышно ответила, надо полагать, Алена.

Затем дверь в комнату напротив почти беззвучно открылась и закрылась. Вскоре стихли шаги и голоса, наступила тишина, желанная, но отчего-то не приносящая никакого покоя.

«Ну отлично, — злился он. — Эта доярка еще и жить будет в шаге от него. Что ж, тем хуже для нее».

Он еще не придумал, как именно, но твердо знал, что превратит ее жизнь в ад. Покажет ей, что нечего лезть со свиным рылом в калашный ряд, какой бы ушлой она ни была.

«А может, — ухмыльнулся он, — и впрямь сходить с ней поздороваться?»

Ну а что? Просили ведь — так получайте.


В комнату напротив Максим вошел без стука. Впрочем, за ним вообще не водилось привычки стучаться.

Девчонка вскинула голову и уставилась на него своими плошками. Как же он ненавидел голубые глаза!

Вот взять отца, посмотришь — ну просто безгрешная душа. А сам ведь увяз в пороках по самую макушку. И эта жалкая история с брошенной колхозницей и внебрачной дочерью, так некстати раздутая журналистами, — самая, пожалуй, невинная в его послужном списке. И это еще Максим далеко не все знал об отцовских делах и делишках.

Так что, когда подобный образец всегда перед тобой, волей-неволей вспоминается теория адвоката Блэра о младенчески-голубых глазах  [По мнению персонажа романа Джозефины Тэй «Таинственное происшествие во Франкфурте» адвоката Блэра, люди с младенчески-голубыми глазами — патологические грешники.].

И вот еще одно голубоглазое, затрапезное, косматое чучело, решившее устроиться получше, урвать свой кусок от их семейного пирога.

Сейчас она перекладывала свое скудное шмотье из пакетов и раскладывала в стопочки на кровати. Увидев Максима на пороге, она замерла с очередной тряпкой в руке.

Он говорить не спешил, сложил руки на груди и, привалившись плечом к стене, молча разглядывал девчонку. Ну реально — чучело! Темные патлы торчали во все стороны, длинная челка лезла в глаза. Сама в каком-то несусветном балахоне. Точнее, в заношенном растянутом свитере и мешковатых трениках. В общем, красотища! Утонченный стиль! Сама изысканность!

Максим невольно хмыкнул. Но девчонка откинула темную прядь и вдруг разулыбалась. Весело так, до ушей.

— Ой, прости! Ты, наверное, Максим, да? А я Алена.

Отложив свою вещицу, она обогнула широкую кровать и сделала несколько шагов к нему.

Зубы у нее были ровные, белые, не хуже, чем у него (а он гордился своей улыбкой), но это почему-то Максима еще больше разозлило.

— Да в курсе я, кто ты такая. Все теперь в курсе, — он оттолкнулся от стены и шагнул к ней навстречу, — твоими стараниями.