Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— «…по очереди друг другу в рот», — тем не менее прилежно дочитал до точки Жорик. По мере того как он подбирался к концу чьих-то откровений, его круглощекая физиономия краснела все больше и больше. И когда сталкер умолк, румянец неловкости растекся по ней от кончиков ушей до самой шеи. А может, и ниже — этого под одеждой было уже не видно.

— Извините, — пробормотал обескураженный Черный… или, вернее, в данный момент Пунцовый Джордж. — Это не я придумал! Так на Плите Надежды написано. Слово в слово. Но какая сволочь посмела здесь такое нацарапать?! Неужто у нее после этого руки не отсохли?!

— Если бы у всех, кто в Зоне пишет на стенах похабности, отсыхали руки, — рассудил я, — старый барыга Упырь озолотился бы, поставляя сюда грузовиками протезы верхних конечностей. — После чего, не желая больше смотреть на негодующего напарника, просветил его, в чем он ошибся. — Все в порядке, дружище. Просто ты не к той плите подошел. Это — всего-навсего обычный обломок потолка, и только. А настоящая Плита Надежды — вон она, в дальнем углу.

И указал Жорику на прислоненный к стене большой — площадью около шести квадратных метров — металлический щит. Он и являл собой главный атрибут ныне заброшенного сталкерского святилища. На щите также лежал слой пыли. Но даже издали можно было определить, что пыли не так уж много и что ее периодически стирают, дабы прочесть сокрытые под ней надписи или нанести новые.

Читают ли их сегодня люди Мерлина? И вообще как часто за последние полгода они сюда наведывались? Все послания наносились на Плиту Надежды миниатюрными лазерными резаками, которые имелись в кармане почти у каждого сталкера. Прежде, появляясь на Рижском вокзале, Пожарский или члены его команды тщательно сканировали эти надписи. А потом оплавляли боевыми имплантами поверхность Плиты, стирая с нее всю переписанную информацию, чтобы освободить место для новой и дать понять бродягам, что их старые «надежды» не оставлены без внимания. А вот исполнятся они или нет, это уже кому как посчастливится. Пусть Мерлин и считался у вольных сталкеров святым чудотворцем, тем не менее всемогущим богом он, как любой другой человек, не был. Что лишний раз и подтвердилось, когда жестокосердная Зона отняла у Пожарского ноги.

Плиту Надежды испещряли десятки надписей, под многими из которых была проставлена еще прошлогодняя дата. Это удручало. Однако «жженый» сталкер, с которым мы должны были встретиться, наверняка не пройдет мимо этих посланий и скопирует их себе на мини-комп. По крайней мере, хорошо знающие Семена и его собратьев я и Динара в этом почти не сомневались.

Близилась ночь, и настала пора подумать о ночлеге. Отмахав за день по слякоти и скользкой грязи изрядный путь, все мы вымотались, как собаки. Завтрашний день тоже не обещал быть легким, и отдых был нам просто жизненно необходим.

Отыскав в разгромленном вокзале относительно приличное помещение — судя по разбитому кафелю на стенах и сохранившейся больничной кушетке с отломанными ножками, когда-то здесь располагался медпункт — в нем мы и устроились. Не забыв, разумеется, выставить дозорного.

Ночной караул несли по давно отработанной схеме. Первым на вахту выходил я. Как наиболее выносливый из всех нас и потому наименее уставший, я мог просидеть в темноте, не смыкая глаз, довольно долго — чуть ли не полночи. После чего мне на смену являлась немного отоспавшаяся и отдохнувшая Динара. Усиленные имплантами ночного видения глаза следопытки оберегали наш покой до самых предрассветных сумерек. И когда видимость вокруг нашего убежища мало-мальски прояснялась, наступал черед дежурить Черному Джорджу и Зеленому Шприцу. Уповать на их наблюдательность особо не приходилось, хотя и тот и другой, надо отдать им должное, относились к делу со всей ответственностью. Но дабы они все же не засыпали на постах, им поручалось обозревать округу сразу вдвоем. И не более двух часов — пока окончательно не рассветало.

Жорик, само собой, был недоволен такой поблажкой, кричал, что он уже матерый сталкер и требовал, чтобы я доверил ему полноценную смену. Я всякий раз обещал над этим подумать, но дальше моих обещаний дело пока не заходило. Зато с Тиберием подобных разногласий не возникало. За время скитания с нами он тоже поднабрался кое-какого опыта, но, тем не менее, оценивал свои силы трезво. И ни словом не возражал против заведенного у нас караульного распорядка.

Оставив товарищей готовить скудный ужин и отходить ко сну, я вскарабкался на верхушку фасадной стены — наилучшая наблюдательная позиция, какую я мог подобрать. И дабы не маячить на фоне ночного неба, спрятался за расколотым надвое круглым мезонином, в центр коего прежде были вделаны большие механические часы. Накрывшись маскировочной сеткой, я стал почти неотличим от кучи мусора, на которой сидел, и мог быть обнаружен разве что с верхних этажей возвышающейся неподалеку гостиницы. Да и то маловероятно, поскольку подобные руины бродяги, как правило, обходят стороной.

Двадцатиэтажный корпус отеля выглядел так, словно его разрубили исполинским тесаком аж до самого фундамента. Однако, несмотря на зияющий посередине сквозной пролом, половинки высотки не упали. И теперь они напоминали не одно, а два стоящих по соседству здания, готовых, казалось, обрушиться даже от легкого чиха. Большинству сталкеров хватало одного взгляда на них, чтобы отправиться искать себе иное, не столь шаткое убежище.

И все равно мой обшаривающий окрестности взор то и дело возвращался к мрачным провалам гостиничных окон. Виной тому были ходящие по небосводу низкие тучи и пробивающийся через купол Барьера мутный свет луны. Те тучи, какие загораживал от меня отель, не исчезали полностью из моего зрения, а продолжали мелькать в оконных проемах. Отсутствие в них стекол позволяло видеть небо сквозь обе половины высотки, словно сквозь крупное сито. И когда за ними проплывало очередное облако, оно, подсвеченное луной, создавало иллюзию, что на верхних этажах гостиницы творится какая-то суета. От окна к окну перебегали зловещие тени, как будто здание захватывали отряды неведомых мне сил. Которые, конечно же, знали о нашем близком присутствии и теперь, заняв стратегическую высоту, поспешно рассредоточивались по огневым позициям.

Не сказать, чтобы проказы туч меня сильно нервировали, ведь я знал, чем порождена эта иллюзия. И все-таки, когда однажды мне почудилось, как сразу несколько теней пронеслись против движения облачного фронта, я был почти готов поднять тревогу, швырнув камень на порог комнаты, где дрыхли мои спутники. Доктора и Жорика это могло и не разбудить, зато спящей вполглаза Динаре такой побудки будет вполне достаточно…

Но сигнальный булыжник так и остался у меня в руке, а сон товарищей — не потревоженным. Мало ли что вдруг мне померещилось в темноте! Игра воображения — штука коварная, и если из-за каждого своего подозрения я начну бить в набат, этак нам вообще ночи напролет спать не придется. Между вокзалом и отелем не меньше полутора сотен метров. Кто бы ни бегал по этажам последнего — люди, биомехи или мои галлюцинации, — в данный момент они нам не угрожают. В противном случае они вели бы себя более осторожно и скрытно. Вот когда выйдут на привокзальную площадь, тогда посмотрим, что почем. А пока пускай дальше мельтешат себе на здоровье, как им заблагорассудится.

Звуки и тени ночной Зоны — тема для отдельного разговора. Мир техноса — не животный мир, и его жизнь не разбита на суточные циклы. Поэтому от заката до рассвета здешняя стальная фауна ведет себя так же, как днем. То есть разъезжает, разгуливает и летает по локациям, громыхая, рокоча, свистя, лязгая, скрежеща и издавая прочий нервирующий сталкеров шум. Который в итоге сливался в общий шумовой фон, напоминающий гул машиностроительного завода. А вспышки пламени и столбы пара, что вырывались из вулканических разломов, лишь усиливали подобное ощущение. Лишь росчерки лазерных трассеров да разрывы плазменных гранат и снарядов не вписывались в эту «промышленную» атмосферу. И неустанно напоминали вам, что грохот сей являет собой отзвуки отнюдь не созидательной, а разрушительной деятельности.

Чем дольше я жил в Зоне, тем больше мне казалось, что мир, где есть чистые реки, бескрайние леса, голубые океаны, заснеженные горные пики, усеянное звездами небо и нет ни одного стального чудовища — это какой-то другой мир, который однажды мне попросту приснился. Сегодня даже не верилось, что он — не сказка и существует в реальности, стоит лишь пересечь Барьер и удалиться от Пятизонья на сотню-другую километров. Однако грезить об этом чудесном мире, неся ночной караул, было неразумным занятием. Поэтому я суровым волевым усилием изгнал из головы провокационные мысли и вновь сосредоточился на наблюдении за округой.

Динара не могла карабкаться по стенам столь же лихо, как я. Ей пришлось подниматься на верхотуру по сброшенному мной оттуда альпинистскому фалу. Можно было не смотреть на часы, дабы определить, что пунктуальная питерка явилась на смену минута в минуту — ровно в час тридцать пополуночи. Взобравшись на пост, она взяла у меня маскировочную накидку и, зевнув, поинтересовалась, на что ей следует обращать особо пристальное внимание. Я не стал рассказывать ей о своих галлюцинациях, тем более что последние пару часов они меня не беспокоили. Заметил лишь, что ветер усиливается, и, значит, Динаре нелишне бы обвязаться на всякий случай страховкой. А то не ровен час еще оступится и сорвется вниз — угроза, вполне реальная даже для многоопытной следопытки.

Арабеска не стала передо мной бравировать. Вдвое укоротив привязанный к стенной арматуре фал, она послушно прикрепила другой его конец к своему поясному ремню. После чего подергала за трос, убедилась, что карабин на нем крепок, и неожиданно рассмеялась. Правда, сделала это негромко и как-то не слишком весело. На меня она при этом не глядела, а стало быть, объяснять мне причину своей загадочной усмешки ей явно не хотелось.

— В чем дело? — все же полюбопытствовал я, удивившись странной реакции Динары на вполне обычную страховочную процедуру.

— Да так, ничего особенного, — отмахнувшись, бросила питерка с неохотой. Чем подтвердила, что у нее и впрямь нет желания озвучивать свои мысли.

Я пожал плечами, не стал настаивать — не хочет, не надо — и собрался было отправиться спать. Но Арабеска опять-таки неожиданно передумала и спустя несколько секунд заявила:

— Просто забавно, как это ты и твой напарник решили не сговариваясь усадить меня сегодня каждый на свой поводок. У тебя, как видишь, это сразу получилось. А вот Джорджику повезло меньше, хотя он, конечно, очень старался…

И она снова грустно усмехнулась. Так, словно сочувствовала кавалеру и одновременно извинялась перед ним из-за постигшей его неудачи. Вот только в чем эта неудача заключалась?

— Боюсь, я все равно не понимаю, — признался я. — Жорику-то с какой стати тебя на веревку сажать? Это у вас что, такая новая любовная забава? Или у парня от буйства гормонов уже психические заскоки начались?

— Про поводок — это я, разумеется, сказала в переносном смысле, — пояснила Динара, усаживаясь за обломок стены и устремляя взор вдаль. Однако мысли ее, похоже, витали совсем в другой области. — Вчера после ужина, когда Тиберий завалился спать, Джорджик отвел меня в сторону и сделал мне предложение… Ну, ты догадываешься, какое. То самое, которое свободолюбивые женщины вроде меня и воспринимают как наброшенный на шею поводок. Давно подозревала, что у Джорджика язык чешется ляпнуть мне что-то подобное. Но я полагала, что пока мы не разберемся с «Альтитудой», у него хватит ума воздержаться от своих признаний… Не хватило — не воздержался. Хотя это в его стиле: еще больше усложнить дела там, где и без него проблем выше крыши.

— Проклятие! Только этого нам сейчас не хватало! — выругался я. И, передумав спускаться со стены, присел рядом со следопыткой. Но вместо того чтобы порадоваться благородству напарника, лишь озадаченно нахмурился. — Только не говори, что ты ответила ему отказом. Черный Джордж, конечно, парень крепкий, но, боюсь, такой удар он не переживет. Особенно после того, как ты почти полгода отвечала ему взаимностью.

— Вот еще! И почему вдруг сразу отказом?! Почему я должна была так поступить с Джорджиком? Разве он это заслужил? — встрепенулась питерка и впервые с начала нашего разговора посмотрела на меня. Помимо удивления в ее голосе также звучала обида.

Я сделал неприятный для себя вывод: отношения Динары и Жорика зашли гораздо дальше, чем мне казалось. Настолько далеко, что в них успел увязнуть не только простак Дюймовый, но и тертая шельма Арабеска. И теперь при их разрыве грозило разбиться уже не одно сердце, а сразу два. Что, сами понимаете, плохо. Везде, где есть разбитые сердца, всегда полным полно лишних проблем. Причем таких, какие возникают буквально на ровном месте и могут на корню разрушить даже сплоченную коалицию вроде нашей.

Любопытно, что же такого уникального было в недотепе Жорике и не было в грозном рыцаре Ипате — прежнем ухажере Динары, что о гибели последнего она практически не сожалела, а о чувствах первого так искренне пеклась?..

— Я сказала Джорджику, что очень тронута и что мне нужен срок для обдумывания его предложения, — продолжала следопытка, видимо, ощущая нестерпимую потребность перед кем-нибудь выговориться. — И это вовсе не отговорка, а чистейшая правда. Мне действительно необходимо время, чтобы все это обмозговать, ведь решать такие серьезные вопросы здесь и сейчас — не самое лучшая идея, верно?

Вряд ли я подходил на роль ее исповедника, но более приличной кандидатуры у Динары под рукой попросту не было. В конце концов, не перед Тиберием же ей изливать душу? У нашего ученого спутника голова забита своими мыслями и планами. Настолько эпохальными и грандиозными, что рядом с ними личные проблемы Арабески покажутся Свистунову просто смехотворными.

— Прежде я никогда не наблюдал у тебя тяги к подобным рефлексиям, — заметил я, сменив тон с раздражительного на сочувственный. — И вообще понятия не имел, что такая девушка, как ты, на это способна. Неужто Керченские казематы на тебя так повлияли?

— Вполне возможно, — не стала отрицать Динара, пробывшая, как и мы с Дюймовым, почти всю минувшую зиму узницей «Светоча». — По крайней мере хоть в одном польза от той тюрьмы оказалась. В камере у меня была уйма свободного времени, чтобы хорошенько поразмыслить о собственной жизни…

— Да уж, — пробормотал я и поежился, припомнив собственный, более жесткий тюремный режим.

— …Вот с тех пор, видимо, я и стала такой рассудительной, — заключила Арабеска. — Каждый свой поступок, какой начиная со школьных лет отложился в памяти, дотошно обдумала. Так, будто сама над собой судебный процесс проводила, честное слово. И пришла в итоге к неутешительному выводу, что пора бы мне со сталкерством завязывать. К тому же безногий Мерлин постоянно перед глазами маячит, будто наваждение. Ясно, что не к добру это и что второй шанс одуматься судьба мне вряд ли предоставит. В общем, доделаю все дела, раздам долги, а потом, пока не поздно, выйду из игры, здоровье у Семена в клинике поправлю и махну на юг, где открою какой-нибудь маленький бизнес. Денег я скопила достаточно, а если не хватит, книгу о своих похождениях в Зоне накропаю. Скандальную, разумеется, с кучей интимных подробностей, когда и с кем я тут шашни крутила… Обо всех напишу: о Мерлине, об Ипате, о тебе, пусть даже у нас с тобой ничего не сложилось, о прочих своих воздыхателях… А как иначе? Другие-то мемуары задорого не продашь, а за такими ко мне журналисты сами в очередь выстроятся.

— Прекрасно тебя понимаю, — кивнул я. — Похвальный, взрослый выбор. Отрадно, что ты дошла до него собственным умом… Только вот при чем здесь Черный Джордж? Зачем тебе было охмурять этого простака, который моментально втрескался в тебя по уши, если ты твердо надумала бросить Зону и податься на юга?

— А ты не догадываешься? Ведь тут нет совершенно никакой тайны, — снисходительно усмехнулась Динара.

Я не нашелся что ответить, и лишь молча развел руками. Арабеска сокрушенно покачала головой, но до объяснения все-таки снизошла:

— Все женщины мечтают встретить когда-нибудь идеального мужчину. Мужчину своей мечты. И я — отнюдь не исключение. Вот только я не из тех наивных барышень, которые сидят и ждут, когда к ним прискачет их принц на белом коне. Динара — девушка не гордая, она сама запросто к своему принцу без лишних церемоний на порог заявится. А потом, если меня взашей не выгонят, я и принца до нужной кондиции облагорожу, и коня ему в подходящий цвет перекрашу. Каждый сам кузнец своего счастья, разве не так?

— И ты что, всерьез намерена выковать из Жорика свой идеал женского счастья? Ты — человек, который разбирается в людях, пожалуй, лучше самого Мерлина? Не слишком ли неподходящий металл ты выбрала для такой судьбоносной ковки? Положим, он и впрямь благородный — и по поступкам, и по происхождению. Но вот остальные его параметры… как бы это помягче выразиться… Удовлетворяют ли они кузнеца, который волнуется о качестве своего изделия?

— Ипат и Мерлин — вот из кого я никогда своего принца не сотворила бы, — призналась питерка. — Потому что это сталь совсем иного порядка. Крепкая, закаленная, несгибаемая, тугоплавкая… Но, увы, совершенно не ковкая, как ты ее ни нагревай и каким молотом по ней ни бей. Ты, Гена, — материал более податливый, но с тобой возникли бы иные трудности. Во-первых, для отлива из тебя нужного изделия мне потребовалась бы чересчур сложная форма, и нет гарантии, что ты согласился бы ее принять. А во-вторых, на тебе уже выбито клеймо другого кузнеца, чью работу мне вряд ли улучшить, а вот испортить — легко. Чего мне из уважения к чужому труду делать совсем не хочется…

— Ишь ты какая специалистка! — подивился я, впервые в жизни слыша о себе столь поэтическую и, надо признать, меткую характеристику.

— …Зато Джорджик — болванка, безупречная во всех отношениях. У него есть гордость и принципы, а значит, эта сталь достаточно крепка и надежна. И в то же время она гибкая настолько, что любой толковый кузнец счел бы ее настоящей находкой. Я могу без особых усилий перековать Джорджика из недотепы в тот тип мужчины, какой мне необходим. Тут главное — не перестараться с закалкой и не дать металлу стать хрупким, поскольку тогда ничего, кроме жалкого подкаблучника, из этого парня не выйдет. Но подкаблучник мне даром не нужен. Мне нужен тот, на чье плечо я всегда могла бы опереться. Не сегодня, не завтра и не через год, а всегда, понимаешь? То есть даже тогда, когда в этом мире у меня не останется, кроме Джорджика, ни единой опоры. А он, при всех своих нынешних недостатках, человек именно такой редкой породы. Впрочем, кому я об этом рассказываю? Разве стал бы ты — самый мнительный из всех типов, какие только бродят по Зоне, — брать в напарники сталкера, к которому испытывал хотя бы малейшее недоверие?

Крыть эту карту мне было нечем. И потому оставалось лишь признать: да, в плане преданности товарища лучше Дюймового сыскать трудно. И тот факт, что он упрямо не позволял мне отговорить его от участия в сегодняшнем походе, лишний раз об этом свидетельствовал.