Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Нет, Марко его по-прежнему любил, но теперь общаться с Дуччо по-дружески было трудно, и не потому, что тот пользовался дурной славой Неназываемого. Напротив, уверенный в своей безнаказанности, Марко упорно сражался с этой славой, иногда поистине героически, особенно в присутствии девушки, которая ему нравилась: вы все чокнулись, говорил он, как вы можете в это верить. А когда ему оглашали список всех искалеченных и погибших в местах появления Дуччо Киллери, он повторял свое обвинение и с гневом выдвигал окончательный довод: о господи, да посмотрите на меня. Я с ним общаюсь. Ничего дурного со мной не происходит. Вы общаетесь со мной — с вами тоже ничего не происходит. Так о чем мы говорим?

Однако переубедить друзей было невозможно, и поэтому в поддержку доводов Марко возникла теория глаза циклона. Она гласила: подобно тому, как нельзя испытать губительных последствий, оказавшись в центре циклона, разрушающего города и села, точно так же, если войти в тесный контакт с Неназываемым, как в случае с Марко, риск гибели сводится к нулю; однако шаг в сторону — случайно с ним пересечься, подбросить его на машине, издалека увидеть, как он машет рукой, — и конец городам и селам, по которым проносятся эти циклоны. Это решало все: давало возможность приятелям Марко посмеиваться и в то же время серьезно верить в силу сглаза Барона Самди́ [Барон Самди́, или Барон Суббота — в религии вуду одна из форм Барона, то есть лоа, связанного со смертью, мертвыми. Имя его во время ритуалов не называют.] (еще одно прозвище Дуччо Киллери, наряду с Лоа, Бокор, Мефисто и Ипсо [Лоа — невидимые духи вуду, посредники между Богом и человеком. Наделены огромной силой и почти неограниченными возможностями. Бокор — черный колдун в религии вуду, превращающий людей в зомби. // Мефисто — суперзлодей из комиксов «Марвел». Ипсо — слово из выражения ipso facto — как неизбежный результат (лат.).]), а самому Марко — общаться с ними и порицать их за суеверие. Это было единственное возможное равновесие. Теория глаза циклона.

Это (1999)

Марко Каррере

с/о Аделино Вьесполи

ул. Каталани, 21

00199 Рим

Италия


Париж, 16.12.1999


Наконец-то оно пришло, мама родная, пришло, никто не видел. Наглое донельзя, Марко, как всегда не знаю, что ответить.

Ты верно пишешь, что я несчастна, но послушай, в этом никто не виноват, вся проблема во мне. Впрочем, я ошибаюсь, я должна была сказать не проблема, а «это».

Я родилась с «этим», мыкаюсь с ним тридцать лет, и это ни от кого, кроме меня, не зависит, ведь если ты не рождаешься дрянью, то, значит, рождаешься с «этим».

Что еще сказать? Отвечу, да, сейчас тебе может представиться случай проверить, правда ли то, о чем ты думаешь и пишешь, для этого не надо быть богатым красавцем. Ты сейчас кристально чист, не испытываешь чувства вины, можешь начать все с нуля, можешь даже совершить ошибку, если очень захочешь, но потом ты ее исправишь и вернешься в исходную точку.

А я, Марко, не могу, у меня другая ситуация, я, конечно, вольна ее изменить, но тогда я определенно рехнусь. Я знаю, ты меня понимаешь, ты такой же, как я, ты и любишь как я, нам обоим до ужаса страшно приносить страдания близким.

Я думаю, что ты лучшая часть моей жизни, жизни без обманов, без подлости, без лжи (ты сейчас позвонил, и теперь я теряюсь), та ее часть, о которой можно только мечтать, даже по ночам, по ночам ты мне часто снишься.

Останется ли это сном? Или все сбудется? Или хоть что-нибудь сбудется? Я сижу и терпеливо жду, ничегошеньки не хочется делать, пусть все происходит само по себе. Знаю, эта позиция выеденного яйца не стоит, потому что со мной ничего никогда не происходит, но решений по этому поводу я сейчас принимать не могу.

За все эти годы у меня выработалась привычка ничего не предпринимать, может, для того, чтобы это сбылось. Что «это»? Понятия не имею. Кажется, я начинаю бредить, поэтому закругляюсь.

...
Луиза.

Счастливый ребенок (1960–1970)

Будучи ребенком, Марко Каррера ничего не заметил. Не заметил разногласий между матерью и отцом, ее враждебную непримиримость, его нестерпимое молчание целыми днями, их ночные скандалы приглушенными голосами, чтобы не услышали дети, но его сестра Ирена, старше его на четыре года, внимательно прислушивалась и удерживала каждое слово в своей маленькой мазохистской головке; он не заметил ни причин их разлада, ни причин непримиримости и скандалов, столь понятных его сестре, то есть он не заметил, что его родители, несмотря на то что оба были dйracinйs [Букв.: вырванные с корнем; зд.: пришлые, некоренные (фр.).] (мать, Летиция [Letizia — букв.: веселая (ит.).], — имя-антифраза [Антифраза — риторическая фигура, употребление слов в смысле, противоположном их значению.] — была уроженкой Салентины [Салентина — город в Апулии на юге Италии, «каблук» итальянского «сапога».] в Апулии, отец, Пробо [Probus — человек высоких моральных принципов, доблестный, виртуозный, «высшей пробы» (лат.).] — nomen-omen [Имя суть человек (лат.).] — был выходцем из Сондрио [Сондрио — город в Ломбардии, на севере Италии, в одноименной альпийской провинции.]), не были созданы друг для друга, между ними не было ничего общего, мало того, двух более разных людей свет белый не видывал: она — архитектор, вся исполненная революционными мыслями, он — инженер, весь в расчетах и кропотливой работе руками, она поглощена головокружительными идеями радикальной архитектуры, он увлечен созданием масштабных макетов, лучший мастер в Центральной Италии, — и поэтому Марко не заметил, что под ватным одеялом благополучия, в котором воспитывались дети, родительский брак распался и порождал только досаду, взаимные упреки, провокации, унижения, чувства вины, обиды, смирение, — иными словами, он не заметил, что его родители не любили друг друга, в общепринятом понимании слова «любить», предполагающем взаимность; да, в их брачном союзе прослеживалась и любовь, но она была как дорога с односторонним движением по направлению к матери, исхоженная его отцом, а значит, это была горькая, собачья, героическая, непоколебимая, неизъяснимая, саморазрушительная любовь, которую его мать никогда не могла ни принять, ни разделить, но от которой в то же время не могла отказаться, поскольку было понятно, что ни один мужчина на свете не мог бы ее так полюбить. И это стало злокачественной опухолью с метастазами, разъедавшими их семью изнутри, обрекавшими ее на несчастье, в котором Марко Каррера вырос, ничего не заметив. Нет, он ничего не заметил, хотя несчастье так и сочилось из стен их дома. Он не заметил, что в этих стенах не было секса. Не заметил, что лихорадочные занятия матери: архитектура, дизайн, фотография, йога, психоанализ, были поисками точки равновесия, и что эти занятия включали даже измены отцу, на редкость неуклюжие, с любовниками-интеллектуалами, которые в те годы, возможно, последний раз в истории, поднимали Флоренцию на мировой уровень, этакие «пастухи чудовищ» из «Суперстудии» [«Суперстудия» — основана во Флоренции в 1966 г. выпускниками архитектурного факультета, выдвинувшими идею «радикальной архитектуры». «Пастухи чудовищ» — выражение встречается в программном тексте «Суперстудии»: «Утопия, антиутопия, топия» (1974).] и студии «Архизум» [«Архизум» — архитектурно-дизайнерская группа, основанная в 1966 г. во Флоренции. Исходя из тезиса, что «миф архитектуры как пространственного строения» устарел, члены группы предлагали освободиться от традиционного представления об архитектурных строениях и выдвинули идею «бесконечно развивающегося города».], их последователи, к которым она себя относила, хотя была старше их, но происходила из достаточно состоятельной семьи, чтобы позволить себе проводить время, поддерживая молодых кумиров, не зарабатывая при этом ни лиры. Нет, он не заметил, что отец был осведомлен о ее изменах. В детстве Марко Каррера ничего подобного не заметил, и только поэтому его детство оказалось счастливым. Более того, в отличие от сестры, он не сомневался в своих родителях, и, в отличие от нее, он не понял, что они не являются идеальными личностями, и поэтому воспринимал обоих как образец для подражания, выхватывая что-то из уродливой мешанины личностных качеств то одного, то другой — тех самых качеств, которые в их стремлении сжиться показали полную несовместимость. Что он взял от матери в детстве, до того, как что-то заметил? И что от отца? И от чего потом отказался, когда ему стало все про них понятно? От матери он взял беспокойство, но не радикализм; любознательность, но не тоску по переменам. От отца — терпение, но не предусмотрительность; склонность смиряться, но не молчать. От нее — талант все подмечать, особенно через глазок фотоаппарата; от него — страсть что-то делать своими руками. Помимо того, непреодолимая дистанция между родителями незамедлительно сокращалась, когда речь заходила о покупке новых вещей, и тот факт, что он вырос в этом доме (то есть сидел от рождения на этих стульях, засыпал в этих креслах и на этих диванах, ел за этими столами, занимался под этими настольными лампами в окружении сборных стеллажей и так далее), наделил его неоправданно заносчивым чувством превосходства, свойственным буржуазным семьям шестидесятых-семидесятых годов, сознанием, что живет он если не в лучшем из миров, то наверняка в самом красивом, — доказательством этого преимущества были вещи, накопленные его родителями. По этой причине, а вовсе не из чувства ностальгии — даже когда он заметил, что в семье у них нелады, даже когда семьи уже практически не было, — Марко Каррера с трудом расставался с вещами, среди которых прошла их жизнь: они были красивыми, остаются красивыми и будут вечно красивыми, — и эта красота была тем плевком, который надежно склеивал его мать с его отцом. После их смерти он даже займется инвентаризацией вещей, тщательно пересматривая предмет за предметом, с ужасом думая о перспективе их продажи (о необходимости «избавиться» сказал ему по телефону брат, заявивший, что и не подумает возвращаться в Италию) вместе с домом на площади Савонаролы, но, как окажется в результате, не избавится от них до конца своих дней.

С другой стороны, идеальный порядок, в котором отец содержал свои вещи — правда, надо заметить, не требуя подобного от других, но все равно абсолютный, пугающий и в конечном счете садистский, — сделал из Марко человека, пренебрегавшего своим внешним видом, тогда как мать несла ответственность за то, что он стал непримиримым противником психоанализа, а ведь именно учение Фрейда сыграет решающую роль в его отношениях с женщинами, поскольку судьба распорядится, чтобы всеми женщинами в его жизни, начиная с матери и сестры и заканчивая подругами, невестами, коллегами, женами, дочерями, каждой из них и всеми вместе заправляли различные школы психотерапии, дав ему как сыну, брату, другу, жениху, коллеге, мужу и отцу доказательство правоты его ранней догадки, а именно что «пассивный анализ», как он его называл, чрезвычайно опасен. Но ни одну из его многочисленных женщин это не волновало, даже когда он принимался роптать. Ему отвечали, что любая семья, любой тип отношений представляют опасность для человека; считать, что психоанализ более вреден, чем, предположим, шахматы, — предвзятость. Возможно, они были правы, но цена, которую Марко Каррера заплатил, постоянно сталкиваясь с этой опасностью, давала ему право думать по-своему: психоанализ подобен курению — мало не курить самому, надо спасаться и от курильщиков. Вот только единственный способ спасения от психоанализа — просто отправиться к психоаналитику, но тут Марко не собирался сдаваться.