Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Он долго молчал. Потом посмотрел на меня, и я увидела в его глазах нежность, а не возмущение.

— Просто я очень люблю ее, и тебя. Я не смогу… — Он замолк, справляясь со своими эмоциями. — Я не смогу… жить, если с вами что-нибудь случится.

Я подошла к папе, положила руки ему на плечи и поцеловала в обе щеки.

— Ох, папа, я знаю, что ты беспокоишься. Но ничего с нами не случится. Все будет нормально. Мы будем с тобой всегда.

— Ты такая же, как она, — улыбнулся он.

Я знала, что он имел в виду маму, и для меня это был лучший комплимент.

— Ты смотришь на все так же, как она. Всегда сквозь розовые очки.

— Так приятнее, — усмехнулась я.

Услыхав звяканье дверных колокольчиков, предупреждающих нас о посетителе, мы обернулись. В лавку вошел незнакомый немецкий офицер, к тому же высокого ранга, судя по его нашивкам.

Ростом он был выше тех, которые обычно заглядывали к нам, под два метра, и необычайно широк в плечах. У него были темные волосы и квадратная челюсть. Глаза холодные, как сталь, а от фигуры падала грозная тень на пол нашей лавки. Я встретила его жизнерадостным bon après-midi точно так же, как всех наших клиентов. Это был мой личный бунт — я не заискивала перед немцами и относилась к ним с безразличием.

Он что-то буркнул мне, и я не торопилась с ответом.

— Чем я могу вам помочь? — спросила я наконец.

Он игнорировал меня и медленно обошел лавку, подозрительно проверяя каждый угол, словно шпионы сидели в наших цветах, прикрываясь лепестками. Он вытащил из вазы красную розу, понюхал и швырнул на пол. Мы с папой встревоженно переглянулись.

— Что случилось с розами? — спросил офицер на хорошем французском, хоть и окрашенном сильным немецким акцентом. Вопрос был обращен скорее к нему самому, чем к нам. Ни папа, ни я не осмелились ответить. — В Фатерлянде роза пахнет как… роза. Эти французские розы пахнут как говно. Французское говно.

Я раскрыла рот, но офицер опередил меня.

— А это? — спросил он, показывая на ведерко с гортензиями, разными, лиловыми и розовыми. В это время года их было очень трудно найти, если у тебя нет контактов с лучшими садовниками на юге. — Что за дрянь?

— Гортензии, — ответила я. — Показать вам их в букете? Они мило выглядят с веточкой…

— Нет, — буркнул он и перевел взгляд на папу. Подошел ближе к прилавку, где стоял папа. Слыша его тяжелые, медленные шаги, я почувствовала, как меня бросило в жар. — Как ваша фамилия, месье?

— Клод Моро, — ответил папа. Если он и встревожился, то не подал вида. А у меня в груди бешено стучало сердце.

— Моро, — повторил офицер. — Правильная французская фамилия.

Папа молчал с бесстрастным лицом.

Офицер засмеялся каким-то своим мыслям.

— Фюрер любит французов, поэтому мы пощадили Париж. Скоро он будет тут жить, его резиденция будет недалеко отсюда. Французы, они, скажем так… особый народ. — Он повернулся ко мне. — И я могу добавить, что весьма привлекательные.

Меня начинала бить дрожь, и тогда папа нарушил молчание.

— Месье, если мы можем помочь вам с заказом, пожалуйста, назовите ваши пожелания, чтобы мы могли приступить к работе. — Это прозвучало как предложение услуги и одновременно как мужское предостережение. Если мы всегда настораживались, когда к нам в лавку заходили немецкие военные, то тут я впервые не на шутку испугалась.

— О да, — сказал он, глядя на папу, потом перевел взгляд на меня. Кажется, его что-то забавляло, что-то непонятное для нас с папой. — Вы можете мне помочь. — Он направился ко мне и остановился до неприятного близко. Протянул ручищу к моей ключице и провел пальцем по золотой цепочке, подарку Пьера. Потом улыбнулся папе. — Я возьму две дюжины этих говенных роз. — Захохотал. — Француженки их любят.

Я кивнула. У меня дрожали руки, когда я доставала розы из ведерка и несла их к прилавку, чтобы папа собрал из них букет.

— Как твое имя? — спросил у меня офицер.

Я поглядела на папу и снова на него. Я понимала, что нет выбора и мне придется ответить на его вопрос.

— Селина, — сказала я наконец.

— Селина, — повторил он за мной с наигранным удивлением. — Такое невзрачное имя у такой яркой и запоминающейся девушки. — Он на миг задумался, потом кивнул. — Для меня ты выглядишь скорее как Хельга, вот подходящее имя для очень красивой фройляйн.

Руки папы работали с молниеносной быстротой, и через считаные секунды он протянул букет офицеру.

— Это все? Или закажете что-нибудь еще? — спросил папа твердым — боюсь, что слишком твердым — голосом.

— Да, месье, — ответил немец, полез в карман и швырнул на прилавок пачку купюр.

— До свидания… Хельга, — сказал он, смеясь, и приложил пальцы ко лбу. Пошел к двери и опять обернулся к нам. — Я уже сказал, что ваша дочь красивая женщина, — покачал головой. — Жалко только, месье, что у вас такой большой еврейский нос.

Дверь с грохотом закрылась. Я подбежала к папе и обняла его.

— Как ты думаешь, он…

— Не беспокойся, — ответил папа. — Он просто пытался нас напугать. Они любят так делать, чтобы легче было держать всех под контролем. — Папа прижал меня к груди. — Не беспокойся, дочка. У него нет власти над нами. — С этими словами он повернулся к кассе и убрал деньги. Мы оба увидели, что офицер заплатил нам гораздо меньше положенного, но даже не стали это обсуждать.

Меня все еще сотрясала дрожь. Я протянула руку за жакетом.

— Я пойду за Кози и приведу ее домой. Мы пообедаем пораньше, — сообщила я.

— Хорошее дело, — одобрил папа. — И знаешь что, Селина?

Я повернулась к нему, остановившись на пороге.

— Будь осторожной.

Быстрым шагом я шла в парк искать дочку. Воздух был холоднее обычного, и я подняла кверху воротник жакета.

Теперь лето казалось мне таким далеким, словно его и не было. Папа был прав: наступала осень, хотим мы этого или нет.

Глава 3

КАРОЛИНА

Пять дней спустя


Я открыла глаза и моргнула, прогоняя ужасный сон. В нем были сирены и огни. Была кровь. Маленький ребенок. Я села на постели, хватая ртом воздух. У меня болело все тело.

Где я?

Белые стены и лампы дневного света жестко резали глаза, и я прищурилась, чтобы рассмотреть помещение, в котором я находилась: на полу казенный кафель, некрасивые, выцветшие шторы на окне, за которым виднелся незнакомый город. Хотя… я различила знакомые очертания. Арка… Триумфальная арка? И тут до меня дошло.

Париж. Господи, почему я в Париже? Но тут же в моем сознании всплыл еще более насущный вопрос — КТО… я?

Я перевела взгляд на свои руки, бледные, с редкими крапинками веснушек, незнакомые. Пальцы тонкие, с бледно-розовыми ногтями. Лак на большом пальце правой руки немного отслоился. Под ногтем грязь. Я заставила свою правую руку дотронуться до левой — кожа тоже казалась мне чужой, — потом села. Сердце колотилось от усилий. Я была на больничной койке.

— Алло? — крикнула я — кому-нибудь, кто мог меня услышать, а еще, пожалуй, самой себе. Я была растеряна, потеряна, абсолютно, тотально — чужая, незнакомая душа, оказавшаяся в ловушке чужого, незнакомого тела. Я знала лишь то, что я жива и что я… ну… в Париже.

В дверь вбежала стройная сорокалетняя женщина.

— Вы… проснулись, — сказала она, вытирая салфеткой губы и что-то проглатывая. Очевидно, я прервала ее ланч. Я не могла сказать, раздражена она или нет. Впрочем, говоря по правде, я не могла сказать… ну… жива я или нет. Я крепко закрыла глаза и тут же очутилась в каком-то другом месте, на каком-то другом уровне сознания, где пассатные ветра теребят кроны пальм и пальмовые листья-перья шуршат так, как могут только они. Совсем другое дело, когда ветер обрушивается на кроны вечнозеленых деревьев, — тогда он зловеще гудит и воет, проталкиваясь сквозь жестколистый лес. Но это? Этот звук какой-то электрический. Он вибрирует в ушах. Звук чего-то назревающего. Звук из моего прошлого и звук чего-то, что вот-вот произойдет.

Теньканье ветряных колокольчиков, плач маленькой девочки… Я открыла глаза, мое сердце учащенно билось.

— Мадам, — сказала женщина в белом, стоя надо мной. — Мадам, вы проснулись?

Я моргала, моргала.

— Что произошло? Почему я тут?

— Вы попали в аварию. — Я заметила, что у нее высокие скулы, тонкие, выщипанные брови и веснушки на переносице. А еще сильный акцент, и я напрягалась, чтобы разобрать ее слова. — В страшную аварию.

Я попала в страшную аварию?

В палату вошла другая женщина; у этой величественная осанка, темные волосы гладко зачесаны назад.

— Привет, — сказала она тоже с сильным акцентом и села на стул возле меня. — Мы рады, что вы проснулись и пришли в сознание.

Я схватила ее руку и сильно стиснула.

— Пожалуйста, скажите мне, кто я. Расскажите, что со мной случилось. Как я попала сюда?

— Я врач, — сообщила она. — Вы находитесь в больнице Питье-Сальпетриер в Париже. Вы ехали на велосипеде, и вас сбил грузовик. Травмы серьезные — но насколько, мы еще не знаем. — Она дотронулась ладонью до моей руки и впервые улыбнулась; ее белые зубы сверкали в лучике света, отразившегося от оконного стекла. — Но это хороший знак — то, что вы пришли в себя. Очень хороший.