6
Всю следующую неделю Дикси практически не разговаривает со мной. В школе это всегда было обычным делом, но теперь пытка молчанием продолжается даже дома. Странно было и то, что мама проводит эту неделю с нами, уходя только на работу, и будучи абсолютно трезвой. Складывается ощущение, что она почти сторожит наш дом, напряженно ожидая дня, когда на пороге появится отец. Она покупает нам немного продуктов — жареного цыпленка, соус для спагетти, рис в пакетиках для быстрого приготовления. Спрашивает меня, как прошел мой день в школе. А в выходные даже готовит нам завтрак — далеко за полдень, но все же.
Я понимала, что это долго не продлится.
Все, чего мне хочется, как можно скорее увидеть мистера Бергстрома и поговорить. Но на нашей встрече в понедельник я не могу выдавить ни звука. Слова застревают в горле, мысли путаются в моей голове. Он просит меня нарисовать свои переживания на доске, но я отказываюсь. Он спрашивает, прочитала ли я письмо, но я вру и говорю, что нет.
Привычно откинувшись в кресле, мужчина ерзает и снова подается вперед, скрестив руки на столе перед собой:
— Честно говоря, ты меня очень беспокоишь, Джем. Ты явно расстроена, и я бы очень хотел знать почему. Твоя мама узнала, что мы оформили заявку на обеды? Она разозлилась?
— Нет.
— Скажи, почему ты не хочешь мне довериться? Я сделал что-то не так?
Я качаю головой. Он и вправду не сделал мне ничего плохого. Проблема в другом: я не доверяю никому. Даже тем, кто явно этого заслуживает.
— Ладно. Я не собираюсь на тебя давить. С кем-то это работает, но ты явно не из них. Но все же… — Задумавшись, он долго молчит и продолжает: — Джем, пойми, что я на твоей стороне. Мне не наплевать. Да, слушать тебя — моя работа, но дело не в этом.
Некоторое время мы сидим в полной тишине. Я спрашиваю у него разрешения уйти. Он соглашается, и впервые на его лице не появляется привычной успокаивающей улыбки. У меня такое чувство, что я его подвела.
Неделя тянется медленно, каждый день похож на предыдущий. Я ем в школе и дома. Я делаю домашнюю работу, убираюсь в своей части комнаты, курю свои сигареты. Каждый мой день проходит в напряженном ожидании. Я нутром чувствую, что вот-вот случится что-то очень важное.
Интуиция меня не обманывает.
В следующий вторник меня вызывают с самого утра, прямо на уроке английского.
— Джем, тебя вызывают в кабинет, — произносит миссис Кантрелл, повесив телефонную трубку.
Некоторые оборачиваются на меня, в том числе сидящая прямо передо мной Хелена Мафи.
— Что же ты натворила, Джем?
— Ничего.
Стоит мне подняться, как меня тут же одергивает миссис Кантрелл:
— Лучше захвати свои вещи.
Минутная стрелка напоминает, что до конца урока всего десять минут. И я слушаюсь.
Конечно же отец не мог придумать ничего лучше, чем заявиться вот так — прямо в школу посреди учебного дня. Если он планировал обратить на нас столько внимания, сколько вообще возможно, у него это явно получилось.
Я увидела его уже на подходе к кабинету мисс Бихейри, заведующей по посещаемости. Отец, увлеченный разговором с заведующей, стоял ко мне спиной. Но я смотрела не на него. Я смотрела на лицо Дикси. Она сияла, широко распахнутые, блестящие детским восторгом глаза смотрели на отца не отрываясь. Холодная, слишком крутая для общения со мной в школе, Дикси исчезла, будто ее никогда и не было.
Вот почему мама просила меня приглядывать за ней. Стоило отцу появиться на горизонте, как Дикси мгновенно превращалась в самую обычную девчонку, которая хочет, чтобы папа любил ее.
Так что моя работа — не быть ею. Не быть обычной девчонкой.
Я вспоминаю, как он врал нам, как оставил нас, как ловко он пудрил нам мозги. Это не сложно.
Отец оборачивается, сверкая своей фирменной, широкой и обаятельной улыбкой. Так улыбаться умеет только Расе Тру. Я вглядываюсь в его лицо, такое родное и чужое одновременно. С тех пор, как мы виделись в последний раз, проседь успела коснуться его волос и короткой бородки. На короткостриженой голове поблескивают солнечные очки. Ноги обтягивают явно слишком свежие и опрятные для безработного джинсы, из-под фланелевой куртки выглядывает футболка с логотипом одной из его любимых групп. На плече небрежно висит небольшой коричневый рюкзак.
— Джем, детка, — только и произносит он. И раскрывает объятия.
В один момент все воспоминания, все слова мамы, даже это чертово письмо, в котором не было ни слова обо мне, — все это вдруг теряет всякое значение. Хриплый, прокуренный голос произносит мое имя — и я делаю шаг вперед. Еще один шаг — и я прижимаюсь лицом к мягкой ткани его фланелевой куртки. Склонив голову, отец прижимается к моему лицу колючей щекой, и я слышу его шепот:
Конец ознакомительного фрагмента