Она пытается отнять у меня сэндвич, но я тут же отнимаю руку:
— Тем не менее уже темно.
— Я постирала и твои вещи, Джем. Ты что, хочешь остаться без них?
Дикси снова тянет ко мне руку, пытаясь отнять мой скромный ужин.
— Ладно, — сдаюсь я.
С удовольствием прикончив свой сэндвич, я отправляюсь на кухню, чтобы выбросить белую бумагу, в которую он был завернут.
— Ну что, сегодня сходила на встречу со своим психиатром?
— Он не психиатр, Дикси. Он школьный психолог.
Открыв холодильник, я обнаруживаю тортильи, начатую пачку зеленых бобов, кетчуп и белую пластиковую упаковку сливочного масла, которого едва ли хватит на чайную ложку. Все как и утром.
— Попроси его отправить тебя к настоящему психотерапевту и скажи, что тебе нужен аддерал. Сможешь продавать его в школе. Будут хоть какие-то деньги.
Я слышала, что Дикси помогает каким-то старшекурсникам продавать свои рецепты в школе.
— Я подскажу, какие симптомы тебе лучше назвать, — не отстает она.
— Нет уж, спасибо.
Я с содроганием представляю, как буду спускаться вниз, в нашу прачечную. Лампочки, скорее всего, снова перегорели, и там стоит кромешная тьма. Вдобавок оттуда доносятся странные звуки — то ли молния стучит о дверцу сушилки, то ли снуют в темноте крысы.
— Давай сходим вместе, а? — умоляюще тяну я.
Дикси поднимает голову, оторвавшись от домашней работы. Кажется, она обращается не ко мне, а к стене напротив:
— Ну вот, опять начинается…
— Что?
— Что? — передразнивает она. — Если ты не заметила, я уже разулась.
— Ну так надень обувь.
За обувью приходится идти в спальню. Когда я возвращаюсь, Дикси уже ждет у дверей, натягивая шлепанцы на обтянутые колготками ноги.
— Спорю на что угодно, что в них ты свалишься с лестницы и умрешь, — фыркаю я, наблюдая за тем, как она ковыляет, шаркая подошвами.
Сестра лишь пожимает плечами.
Я нагибаюсь, чтобы завязать шнурки.
— А где мама?
— Еще не вернулась.
— Откуда?
— Мне-то почем знать?
Я выпрямляюсь и ловлю взгляд Дикси.
— Как думаешь, Наполеон угостил бы меня сэндвичем?
Дикси звонко смеется в ответ.
— Боюсь, тебе за это придется показать ему грудь.
— Ах, так вот как это работает?
— Нет, конечно, Джем! Я же шучу! Неужели ты и правда подумала, что я…
Она качает головой.
— Ты никогда не понимаешь моих шуток, Джем.
На самом деле все это не имело никакого значения. Я и так знаю, почему Дикси достаются сэндвичи, а мне нет.
Дикси красивая. В нашей семье никто не может похвастаться лицом с обложки, но красота Дикси другая. Она из тех девушек, которые притягивают взгляд, на которых хочется смотреть снова и снова — украдкой, тайком, пока не поймали с поличным. В ее внешности удивительным образом сплелись мягкость и жесткость, вызывающая притягательность и бескомпромиссная недоступность. Ее мягкая фигура, ее прическа, выражение лица, когда она удивляется, злится или смеется, — в Дикси очаровательно все. Но есть в ней и другое — жесткое, неприступное, даже пугающее. Что-то, что с первого взгляда дает понять: Дикси и пальцем не тронуть без ее разрешения. И этого разрешения не будет.
Это странное очарование проснулось в сестре еще в средней школе. К тому времени, как она перешла в старшие классы, любому хватало и пяти минут в ее компании для того, чтобы напрочь потерять голову. Всего пять минут в обществе этой девчонки — и ты уже хочешь покупать ей еду, дарить всякие безделушки, прикасаться к ней, вызывать у нее улыбку. Девочки мечтают дружить с ней, мальчики — встречаться. Для Дикси делают сэндвичи, пополняют счет телефона. Ее обожают. А в это время я, ее тусклая тень, брожу по школе в одиночку и пытаюсь понять, как заставить кого-то хотя бы запомнить мое имя.
Мы молча пялимся друг на друга. Наверное, сестра думает, что это очередная странная игра, гляделки: кто первым сдастся и отведет взгляд, тот и проиграл. А я всего лишь пытаюсь разглядеть в глазах Дикси себя, увидеть себя ее глазами. Интересно, вглядывается ли она в меня так же, как вглядываюсь в нее я? Замечает ли детали — мое лицо, мою одежду, фигуру? Ищет ли она себя во мне так, как я ищу себя в ней?
И вдруг я слышу ее смех:
— Ты такая жуткая, Джем. Уверена, те девятиклассники были в ужасе от твоих глаз.
Я боюсь показать ей, что не люблю, когда надо мной подшучивают, поэтому просто выпучиваю глаза еще больше, пытаясь сделать взгляд еще более жутким.
— Брр! — Дикси кривится в притворном ужасе. — Пойдем уже, пока все крысы не вылезли.
2
Этой ночью я снова проснулась. Почему снова? Да потому, что почти каждую ночь что-то будто выталкивает меня из сладких объятий сна. Шум на улице, дурной сон, возвращение мамы с работы или гулянок — причина не так уж и важна. Стоит только городу погрузиться в темноту, и что-то обязательно случается, заставляя меня высунуть нос из-под одеяла.
Оглядевшись, я обнаруживаю, что кровать Дикси пуста. Сестра всегда имела обыкновение тихонько слоняться по дому ночью, но что-то подсказывает мне, что это не тот случай. Навострив уши, я слышу два голоса, Дикси и мамы, доносящихся из нашей гостиной.
Поднявшись с кровати, я крадусь по коридору и замираю в темноте, совсем рядом с гостиной. Они сидят на диване, почти вплотную. По плечам мамы небрежно рассыпались светлые, с темными кончиками волосы.
Когда до меня доносится еле слышный хруст, я приглядываюсь и замечаю в руках Дикси пачку чипсов. К хрусту присоединяется еще один шелестящий звук, в котором я не сразу узнаю воодушевленный, явно с трудом сдерживаемый шепот сестры. В какой-то момент мне чудится, что она говорит обо мне, но я тут же прогоняю эту мысль. Мне и раньше казалось, что мама и сестра частенько обсуждают меня за моей спиной, особенно с тех пор, как Дикси перешла в старшую школу. Только с вторжением сестры в мою отшельническую школьную жизнь я почувствовала что-то новое, но очень неприятное: нас не сравнивал только ленивый. Конечно же все замечали, что у меня нет друзей, как будто в этом было что-то плохое. На самом деле это очень удобно: я могу заглядывать к мистеру Бергстрому, школьному психологу, в любой момент, не боясь, что кто-то станет совать в это свой нос. С появлением Дикси весь мой привычный мир рухнул, и мне пришлось смириться с тем, что теперь я находилась под неусыпным наблюдением сестры, всегда готовой настучать на меня маме.
Интересно, что она может говорить обо мне сейчас?
«Джем — изгой».
«Джем вечно сидит в кабинете психолога».
«Джем берет деньги у младшеклассников, чтобы купить себе равиоли».
Меня передергивает от этого шепота внутреннего голоса, и я делаю шаг назад, в темноту коридора, чтобы видеть и слышать все, что происходит, но оставаться незамеченной. Я практически перестаю дышать, чтобы разобрать шепот Дикси.
— …так что я не стала переодеваться. И уж точно не собиралась после его мерзкой фразы: «Ох, когда же я снова увижу тебя в шортах, Дикси?» Придурок. Я пожаловалась мисс Моузер, но она все еще считает это прогулом. Поэтому они тебя и вызвали.
А, она говорит о Джиме с физкультуры, а не обо мне.
Облегченно выдохнув, я нервно почесываю руку, совершенно забыв о том, что хоть меня и не видно, но слышно прекрасно. Мама и сестра поворачиваются в мою сторону почти синхронно. На груди мамы, скрытой под черным топом, висят многочисленные подвески и кулоны на кожаных шнурках. На выглядывающей из-под ткани ключице виднеется краешек татуировки с русалкой. Мама всегда притягивала взгляды, точно так же, как и Дикси. В ее лице сквозило то, чего не найти ни у моделей, ни у актрис: завораживающая, притягательная харизма. Внутренняя сила, не заметить которую было просто невозможно. Даже здесь, на этом потрепанном временем диване, мать и сестра составляют такой убийственной силы тандем, что я почти физически начинаю ощущать, как моя невзрачность на их фоне становится очевидней вдвойне.
Мама подает голос первой:
— А вот и ты. Мы тебя разбудили?
Она натягивает одну из своих самых искусственных улыбок. Натягивать улыбку для Дикси ей никогда не приходится. Мистер Бергстром как-то спросил, не надумываю ли я. К несчастью, он ошибался — и явно изменил бы свое мнение, если бы увидел эту улыбку своими глазами.
Пустая пачка чипсов хрустит в маминой руке, а в голосе слышатся виноватые нотки.
— Мы только что их прикончили. Там всего-то полпачки оставалось.
— Где ты была?
Эти слова вырываются неожиданно для меня самой.
Глаза Дикси в один момент возмущенно округляются: она ненавидит эти моменты. Моменты, когда только я могу напомнить маме, кто она для нас, и разрушить хрупкую иллюзию сестры. Сломать эту глупую картинку, где мама — всего лишь еще одна из ее подружек, тех, что приходят домой пожаловаться на своих парней, лишний вес и пустой кошелек. Из тех, кто никому не позволяют указывать, как справляться со всем этим и выживать. Конечно, присматривать за мамой — далеко не то, о чем я мечтала. Но я, в отличие от сестры, понимаю, что кто-то определенно должен это делать. Если не Дикси, то я.
Я делаю шаг в гостиную. Мама зачем-то касается черных кончиков своих волос, перед тем как смять пустую упаковку из-под чипсов. Она вряд ли догадывается о том, что я все знаю. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы заметить, что она уже полгода как пьет и что-то принимает. Ее день рождения был в сентябре. Именно тогда она снова сорвалась.