Дядя Иван всегда притягивал взгляд. Они с мамой очень похожи, только волосы у него темные, почти черные, и глаза не голубые, а каре-зеленые. В его лице всегда проглядывалось что-то греческое, в отличие от нее. В дяде Иване было что-то особенное — в том, как он подносил сигарету к губам, в том, как спокойно двигались его руки. В каждом его движении, в каждом жесте сквозили уверенность и спокойствие, которые заставляли меня желать, чтобы он всегда был с нами. Почувствовав, что в холле кто-то есть, он обернулся и отодвинул свой стул. Подойдя ко мне, он остановился. В руках тлела наполовину скуренная сигарета.
— Тебе лучше пойти в кровать, Джем.
Я опустилась вниз, на ковер, поджав ноги, и затрясла головой.
Дядя присел на корточки рядом со мной:
— Джем, знаешь что? Я думаю, что тебе не стоит этого видеть. Сколько тебе лет?
— Четырнадцать.
— Четырнадцать? — произнес он с явным удивлением. — Черт, как же летит время. Коротко затянувшись, он обернулся назад, на маму. — Я не думаю, что тебе нужны эти воспоминания, детка. Это не то, что хочется помнить всю свою жизнь.
Он не понимал, что это — лишь капля в океане. Лишь еще одно плохое воспоминание, которое встанет в ряд вместе с зареванным лицом Дикси и постоянными ссорами. Я не пошевелилась.
— Что, если сегодня я увижу его в последний раз? — еле слышно прошептала я.
Его рука легонько коснулась моих волос и взъерошила их.
— Ну и что? Даже если и так. Ты будешь в порядке, Джем.
Я вглядывалась в его профиль, пытаясь найти в лице хотя бы тень неуверенности, хотя бы намек на то, что эти слова — всего лишь сладкая ложь. Такая же ложь, как и мои обещания плачущей сестре, что все будет хорошо. Как мы вообще могли знать это наверняка?
На ковер осыпалось немного пепла, тут же исчезнув под большим пальцем дяди.
— Даже если это последний раз, когда ты увидишь его, ты точно не захочешь запоминать отца таким. В будущем с тобой случится достаточно плохого, и все это будет тянуть тебя вниз. Не нужно тащить за собой еще и этот камень. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.
— Иван, — окликнула дядю мама, успевшая отойти к окну, — мне кажется, он идет.
Дядя сжал мои плечи и медленно встал, и я тоже. Позвав Ринго, я увела его в нашу с Дикси комнату и закрыла дверь. И встала, прижавшись к ней ухом. В конце концов папа ушел почти бесшумно. Наверное, он сразу увидел Грега, Ивана, свои вещи и понял, что отступать уже некуда.
Я прислушивалась, пытаясь различить свое имя. Надеясь, что он позовет меня или Дикси, чтобы попрощаться. Но этого не произошло. Я продолжала прислушиваться, пока лежала в кровати и пока не уснула. Наутро башня из коробок исчезла без следа, как и папа. Исчез и дядя Иван. Он улетел обратно в Айдахо, вернувшись к своей жизни и работе.
Оказалось, что мама и Иван нашли далеко не все вещи отца.
Парой дней позже я нашла коробку, когда рылась на кухонных полках в поисках еды. На коробке была пометка «Вещи со свадьбы».
Я нетерпеливо открыла ее, горя желанием узнать, что же хранили в ней родители, но внутри не оказалось ничего, кроме сигарет. Пачки мексиканских сигарет, с изображением мужчины в красном пончо на фоне желтого солнца. Они назывались «Асьенда». Я отнесла коробку в мою комнату и спрятала под кроватью.
Скорее всего, сигареты принадлежали отцу. Но напоминали они мне о дяде Иване, о том, как он сидел рядом со мной в холле, ерошил мои волосы и курил, оставляя хлопья пепла на нашем ковре.
Именно тогда у меня появилась странная привычка носить одну из пачек в кармане куртки. Когда мне было тревожно или одиноко, я запускала руку в карман и ощупывала этот твердый прямоугольник с острыми краями, плотно обернутый скользким и гладким целлофаном. Я изучила эту пачку вдоль и поперек. «Асьенда» с испанского означало что-то вроде «дом». Каждый раз, когда я пристально вглядывалась в лицо мужчины в красном пончо, мне казалось, что я вижу, как блестят на солнце глаза дяди Ивана. Как он смотрит прямо на меня, произнося это короткое слово на испанском.
Я научилась курить — по-настоящему, как взрослые. Каждый, кто видел, как я прикуривала, ни за что не догадался бы, что я курю всего одну сигарету в день: так уверенно я это делала. Всего одна сигарета в обед, по дороге из школы домой. Я рассказала мистеру Бергстрому об этом. О том, как каждая сигарета напоминала мне об отце и дяде Иване. Каждый раз, когда я курила, мне казалось, что они рядом. Что именно они протягивают мне эту сигарету.
— Если отвлечься от того, что мне бы не очень хотелось, чтобы ты курила, — сказал мистер Бергстром, — я рад, что у тебя появился такой ритуал.
Он добавил, что, как и со всеми моими ритуалами, я его прекращу, когда я буду готова.
Прочитав папино письмо, я отправляюсь в маленький тихий парк неподалеку от дома, чтобы немного собраться с мыслями. Я быстро нахожу свою любимую скамейку, с которой мне открывается прозаичный вид на переполненную мусорку и на улицу, идущую вдоль парка.
Я прикуриваю «Асьенду» и затягиваюсь.
«Мои старые мечты были куда лучше новых», — написал отец.
Что это значит? Он говорит о нас, его семье? Каждый раз, когда они с мамой ссорились, он говорил ей о том, что их свела вместе сама судьба, что ему никто не нужен, кроме нее. Или он имеет в виду клуб, о котором он так мечтал?
«Мы назовем его „Джем"».
Я закрываю глаза и вижу выведенное неоном мое имя на одной из вывесок где-то в глубине укрытого туманом Сиэтла. Внутри — грохот усилителей и рев гитар, на сцене — его любимая рок-группа. И папа, скользящий в толпе. Проверяющий, все ли в порядке, все ли довольны. И мама… Интересно, что бы делала мама. Работала в баре? Я открываю глаза и глубоко затягиваюсь.
Клуб. Какая же нелепая идея для людей без гроша в кармане, которые пытаются бросить пить и принимать наркотики. Его старые мечты были не просто старыми, а давно просроченными и ядовитыми.
А какие мечты у меня? Если они вообще есть. Я никогда не задумывалась о будущем. Не мечтала о нем, как другие школьники, как коллеги на прежней работе. Я хочу подать документы в колледжи Калифорнии. Я мечтаю увидеть Лондон. Я коплю на квартиру.
Эти мечты звучат выполнимо, это реальные цели. А мечты моих родителей были похожи на сказки.
В любом случае, даже если отец и откроет клуб, теперь он точно назовет его «Дикси».
В какой-то момент с ветки срывается капля и тушит мою сигарету. Я тщетно чиркаю зажигалкой, но она вспыхивает и гаснет снова и снова. Я вспоминаю о пачке спичек, которую дала мне мама. Я зачем-то ношу ее с собой, как будто она действительно что-то значит.
Я чиркаю спичкой пару раз, прикуриваю и возвращаюсь к своим мыслям.
Его слова обо мне застряли в голове, как навязчивая, надоевшая песня. Дикси была его маленькой девочкой, не я. Я? Осуждающая переживальщица.
«Ты же знаешь, какая она».
Да пошел он. Он совсем не знает меня и каково мне.
Никто не знает.
Краем глаза я замечаю приближающегося ко мне человека, похожего на бездомного. Десяток кофт и футболок, надетых одна на другую, поношенью штаны — такие типы часто слонялись здесь, надеясь стрельнуть сигаретку-другую. Но я никогда не делилась. Я не хотела делиться единственным, что действительно было только моим. С чего они вообще взяли, что у меня есть за душой хоть что-то, чем можно было бы поделиться?
Я делаю короткую затяжку, вызывающе смотря на бездомного. Почти вынуждая его попросить.
Но он не просит. Опустившись на противоположный край скамьи, он кутается в свои многочисленные одежки и смотрит на мусорку. Тот факт, что он даже не пытается со мной заговорить, даже хуже, чем попытки попрошайничать. Я поворачиваюсь и пристально смотрю на него, надеясь, что он почувствует это, обернется и заметит меня.
Он не двигается. Мои глаза начинает щипать от накатившего на меня острого, обескураживающего чувства.
Я докуриваю сигарету, прячу пачку в карман и нащупываю там несколько монет — сдача от покупки тех пончиков. Сама не понимая, что делаю, я подхожу к бездомному и протягиваю ему четвертак и два пятака.
Он наконец-то поднимает на меня глаза и смотрит остекленевшим, отсутствующим взглядом.
— Бери, — говорю я.
Его руки вцепляются в поношенную ткань одежды, и он замирает на месте.
— Это деньги, держи.
Может, он сумасшедший? А может, он просто ослеп и не видит.
— Мне они не нужны, — отвечает он хрипло и коротко.
Мелочь в моей ладони наливается свинцом и становится невыносимо тяжелой. Мне так отчаянно хочется, чтобы он захотел взять их. Мне так хочется, чтобы кому-нибудь — кому угодно! — хоть что-то было от меня нужно.
Он молча отворачивается и продолжает сверлить взглядом мусорку.
Я кладу холодные монеты на скамейку и ухожу.