Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Далия Трускиновская, Ярослав Веров, Юлиана Лебединская, Дмитрий Лукин

Иррационариум. Толкование нереальности

Книга первая. Сон разума

Ярослав Веров. Горячее лето восемьдесят третьего

Пролог

Ночное шоссе, ветер, шелест листьев. Неяркое зарево отдаленного города. Шоссе пустынно, слышно, как с тихим шорохом прокатились тронутые ветром мелкие камушки.

На обочине некто, он смотрит в темноту, слушает, наблюдает. Приближается на большой скорости машина. Стремительно войдя в поле зрения наблюдателя, вытягивается метров на десять, и ход ее замедляется. Она медленно ползет, искажается, будто в кривом зеркале, пока не вырывается из-под взгляда и не уходит стремительно в ночь двумя красными огоньками. С обочины срывает банку из-под пива; вот она, тускло поблескивая, появляется в пределах видимости наблюдателя, лениво, как в замедленной съёмке, кувыркается и скатывается в кювет.

Наблюдатель поднимается к верхушкам тополей. Смотрит на электрическое свечение города. Переводит взгляд на небо. Звезды перестают мерцать, а яркий росчерк метеорита замирает на оси зрения белой крупной звездой…

Областной город в центральной России. Летний солнечный день. Город сверху выглядит зеленым парком с беспорядочно рассыпанными кубиками зданий.

Взгляд где-то на уровне крон, плывет сквозь листву и ветви. Наконец, останавливается у верхушки могучей вербы. Мелкие, трепещущие листочки укрупняются, словно приближается к ним объектив микроскопа. Четко видны клетки, темные пятнышки ядер, зерна хлорофилла, тонкие стенки мембран. Взгляд еще ближе: вместо клеток — лишь хаос дрожащих, изломанно двигающихся частичек.

Мгновенно все становится на свои места — листья вновь трепещущей массой окружают наблюдателя, а он спускается наземь.

Под вербой — столики; облокотившись на столешницы, пьют пиво люди. Вокруг пивбара — невысокий заборчик.

Взгляд скользит дальше. Фигуры посетителей расплывчаты, туманны. Вдруг наблюдатель останавливается, а потом возвращается чуть назад — смотрит на человека, пьющего в одиночестве. Человек этот виден очень четко.

Глава первая

— Извините, можно мы вас потесним?

За столом стоял худой и высокий работяга лет тридцати, в джинсах и клетчатой зелено-желтой ситцевой рубахе. Кепка-«аэродром» лежала на столе, рядом с нею — три вспотевшие кружки со светлым «жигулевским» — разбавленным, на газетке две воблы.

Юрик Хавченко, для друзей и приятелей просто Хавчик, отложил полурастерзанную воблу и глянул на двоих, подошедших к его столику. Слово «извините» настроило его на саркастический лад, мол, сейчас поговорим с умными людьми.

Но оба подошедших выглядели нормально. Даже как-то по-свойски выглядели, разве что не подмигивали со словами «привет, брат, а помнишь, как мы вместе?..»

«Надо же — близнецы, — подумал он, — и вроде не вспомню, а вроде — виделись. Где виделись? Щас имя мое назовут, а мне как? Не вспоминаю, как их там…»

— Отчего ж нельзя? Можно.

Юрик приглашающе кивнул, посмотрел на руки близнецов. Этим своим психологическим способом распознавания он весьма гордился. По рукам определял — правильный собеседник или нет. Короткие пальцы — однозначно признак тупости, толстые — жадности, тонкие — слабости, маленькая ладонь была ему ненавистна, большая и крепкая вызывала уважение. Нежная белая кожа, присущая интеллигентам, вызывала лишь усмешку. Любил Юрик крепкие рабочие ладони, с соразмерными пальцами, с надежными мозолями и мощными заусеницами.

У этих двоих руки выглядели нормально — руки как руки, в заусеницах, кожа темная, крепкая, значит, можно поговорить. Да, парни симпатичные. Юрика посетил прилив воодушевления.

— Давайте, мужики, — показал на воблу, — не стесняйтесь.

Один близнец полез в карман брюк и извлек поллитровую.

— Казенка? Я больше домашнее уважаю.

Близнецы виновато улыбнулись — Юрику и это понравилось. «Свои в доску, — чуть ли не восторженно думал он. — Что называется, повезло».

— Вы, мужики, здесь впервой, или как?

Те переглянулись, но ничего не сказали.

— А я здесь всегда пиво пью. В других пивняках водой разбавляют. Порошок стиральный сыпанут для пены, народ травить.

Юрик подмигнул, опорожнил бокал и выдвинул его на середину стола:

— Давайте, наливайте, что ли.

Ему и в голову не пришло, что водка, может быть, и не для него выставлена, ведь ни словом не обмолвились, ни жестом не пригласили. Даже до воблы не дотронулись, а сосут себе пивко и жмурятся на солнышко. Забыл, что ему сегодня во вторую, и что мастер Сан Саныч-угорелый за это дело пошлет бетономешалку чистить; мужики в «козла» в слесарке будут, а ему или отбойничек от мастера или цементную пробку пробивать. Не думал обо всем этом Юрик. Ликующая свобода поселилась в его душе, весна среди жаркого лета.

— А в этом пивняке, вон, Тоня, она на недоливе работает. Пусть меньше — да лучше. Я так считаю. Тоня — свой человек, ее мужик каждые полгода в ЛТП отдыхает. А у вас как с этим делом?

Юрик вновь подмигнул.

И опять Юрику не пришло в голову, что немногословные собеседники и не спросили: с каким это таким делом? Будто они должны понимать его с полуслова, или уже понимают, о чем он.

Он раскупорил бутылку, плеснул в пустой бокал водочки на два квадратика, и спросил:

— Ну? Кто первый?

Молчание.

— Ну что ж. Я так я. Ну, за знакомство. Или мы уже? Знакомы?

Юрик задержался с бокалом, разглядывая физиономии собеседников.

Не понять: знакомы — не знакомы. А, ладно, главное — свои парни.

И он выпил.

— А как вас звать-величать? — шутливо спросил Юрик, отхлебнув пива и наливая вторую порцию. — Ну, кто из вас?

Те брать бокал не спешили.

— Ну, блин, какие вы одинаковые, — улыбнулся Юрик, — это ж если у меня резкость поплывет, это вас будет четверо. В натуре.

И он захохотал.

Те не смеялись, водку не пили, но были для Юрика свои, ближе некуда, чуть ли не его второе Я.

— Че, не пьете? Не употребляете, значит? Ну и правильно. Моя мамочка, жена в смысле, мне тоже не советует, — и Юрик в который уже раз подмигнул. — Значит, можно?

Близнецы кивнули, впрочем, без особого энтузиазма. Это вызвало в Хавчике взрыв воодушевления. На такой благоприятной волне он долил в бокал последнюю треть.

— Ну, мужики, вы классные мужики. Нет, вы, блин, не знаете, какие вы классные мужики. Вы меня слушайте, я вам говорю: вы — что надо! Я говорю!

Он энергично перелил в себя водку, запил это дело пивом, шваркнул бокалом об стол и угрожающе-серьезно рубанул:

— Значит, так. Допиваем — и ко мне. Мамочка закусь сообразит, у нее всего, что надо. Вы же мне как родные, мужики. Я для вас — всё! Последнее!

Они брели тихой безлюдной улицей, лишь изредка громыхали грузовики; по одну руку тянулся непрерывный бетонный забор, внезапно обрывавшийся железными воротами с небольшой табличкой «Швейное училище», затем пошли гаражи, железнодорожные пути с тупиками и высокой платформой — разгрузочной площадкой плодоовощной базы.

Улица уводила в какую-то степь, среди которой, связанные утоптанными дорожками, торчали пятиэтажки с тонкими молодыми деревцами у краснокирпичных фасадов.

— Мой вон тот, — сообщил Хавчик, сделав неопределенный жест.

Но ему-то было ясно, что близнецы прекрасно его поняли и уже оценили и дом, и его преимущества — гастроном и пункт приема стеклотары.

— Мужики, значит так. Я сейчас сбегаю на разведку. А вы тут постойте, — говорил Хавчик у гастронома, — если все путем, я в окно крикну. Ну, я пошел.

Юрик ввалился в квартиру и ринулся открывать все двери подряд.

— Рая! Мамочка, ты где?

— Ты что, псих, готовый? Скотина. Попил пивка? И такой на работу сунешься? Ну, вы видели — готовый!

— Да подожди, мать, какая работа! Я с такими пацанами пришел. Ты давай закусь на стол мечи, угостить надо, как надо. Ты упадешь — это такие ребята! Рая, надо посидеть. Раиса! Блин!

— Иди ты, знаешь куда, со своими друзьями! Пистон ходячий!

— Так, да? Ну, Раиса, ну ладно! Щас. Да что там! — сорвавшимся голосом выкрикнул Юрик и устремился к серванту, где лежали семейные деньги, сберкнижка, а в выдвижном ящике в шкатулке с вязанием — супругино золото: колечко, сережки и брошь, всё доставшееся ей по наследству.

— Ты это куда? Ты это зачем? — опешила супруга.

— Не время сейчас. Потом.

— Не пущу, — Раиса загородила дверь и приготовилась благим матом орать «караул!».

— Я те дам «не пущу», стерва!

Юрик с такой силой толкнул жену, что она отлетела в коридор и, ударившись о стенку, тихо ойкнула и, насмерть перепуганная, опустилась на пол.

Юрик выбежал из подъезда, радостно размахивая сумкой с добычей:

— Порядок, братва! Гуляем! Мамочка дала добро!


Через три дня в райотделе милиции царило дружное веселье. Смеялись все: сменившиеся с поста пэпээсники, дежурный по РОВД майор, катались от хохота опера.

Участковый, еле сдерживаясь, улыбался. Перед ним сидел помятый Юрик Хавченко, держа на коленях раздутый чемодан белого дермантина. Он требовал разобраться с близнецами-гипнотизерами, лишившими его семейной жизни. Повода для уголовного дела не обнаруживалось, для гражданского иска тем более, поскольку сам Юрик настаивал на чистой добровольности своих действий, без всякого на то понуждения или же просто предложения словом или жестом со стороны пресловутых близнецов.