Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Ответ на этот вопрос Мария Ивановна получила, даже не дойдя до своего парадного. Весь асфальт перед домом был исписан математическими формулами, которые почему-то чередовались с графиками, диаграммами и картинками комиксов. Затем записи обрывались. Посреди пустого пространства на корточках застыл с кусочком мела в руке Василий Петрович, за спиной у которого красовалось старательно выведенное и подчеркнутое двойной чертой: «Вывод: Вася плюс Маша».

Подгоняет задачку под ответ! Посмотрим, что он нарешал. Да… Заслуживает в лучшем случае тройки — и то за старательность. Ну, конечно! В самом начале допустил две ошибки.

— Посмотри на самую верхнюю строку, и повнимательнее, — учительским голосом сказала Мария Ивановна, подойдя к супругу. — А теперь подставь верные данные в эту формулу и снова пересчитай. Надо сказать, существует и другой способ решения этой задачи.

Взяв из лежащей поблизости коробки кусок мела, она вывела на свободном пространстве строчку логарифмов и сложных многоступенчатых дробей.

Не прошло и нескольких часов, как задача оказалась решена. Формула «Вася плюс Маша» оказалась доказана даже не двумя, а четырьмя способами. Пятый, как наименее интересный, было решено не рассматривать.

«По математике он все еще недотягивает, — размышляла Мария Ивановна, направляясь домой вместе с супругом. — Проект закрывать рано. В командном методе работы имеется свой смысл, но к контрольной Вася все равно пока не готов».

Уже дома, за столом, на котором торжественно возвышался испеченный по особому заказу ее любимый кремово-шоколадный торт, свечи и букет лаванды, который специальным рейсом доставили из Прованса, Василий Петрович попытался продолжить утренний разговор.

— А знаешь, я даже испугался: вдруг нас тогда не посадили бы за одну парту. Я бы… если бы не ты…

— Контрольную они написали не так уж и плохо, — задумчиво перебила его Мария Ивановна.

Светлана Василенко

Дневные и утренние размышления о любви

Утренние размышления о любви (1). Окно.

Когда влюбляешься, то тебе словно открывается окно в космос, и ты живешь на этом космическом сквозняке, не замечаешь времени и окружающих вещей, все лето к тебе приходит из Аравийской пустыни ветер, страстно и горячо дышит тебе в лицо или подталкивает в спину, и ты летишь над городом вместе с мамой, спеша в гости к ее подруге — тете Маше, перебирая в воздухе ногами…

Ветер ты называешь нерусским именем — так зовут твоего возлюбленного — и ждешь его каждый день, и однажды он приходит, этот сумасшедший ветер, и сжигает поля, леса, деревни. Горит, полыхает вся страна…

А однажды осенью ты просыпаешься и вдруг видишь, что тебя окружают вещи. Много вещей. Окно в космос закрыто. По телефону ты говоришь ему жесткие слова, что любишь его как брата. Не больше. Ты заклеиваешь окно, потому что наступает зима и ты боишься, что тебя продует.

Дневные размышления о любви (1).
Змей.

После долгого отсутствия он опять объявился. Вдруг на нее дохнуло. Один раз и другой. Поняла, что это он, дышит из своего южного далека в ее сторону. Такие вещи она чувствовала. Опять ветром горячим обдало посреди холодной, снежной, уже установившейся зимы. Просто змей какой-то огнедышащий.

Представила, что там, в астраханской степи, зимы нет и так же яростно, как тем далеким летом, горит, не сгорая, разведенный кем-то в небе сложенный из коряг ветлы, высохших добела, костер солнца, а по песчаному берегу реки Ахтубы ходит бронзовый от загара человек, похожий на бога.

Бог ловит рыбу, играет с людьми в волейбол, залезает на спасательную деревянную вышку, поставленную посреди пляжа, и смотрит на нее. Смотрит как на богиню, не скрывая своего восхищения, — она наблюдает за ним из-под полуприкрытых век, лежа на горячем песке. Бог любуется богиней, богиня любуется богом.

Потом они знакомятся, смеются. Он солдат, его зовут Али, он из Дагестана. Ее зовут Юля, она учится на бухгалтерских курсах, приехала домой на каникулы. Ему двадцать, она моложе его на полгода, и он называет ее сладким словом «салага».

Они режутся в карты, а потом идут в воду. Вода от их горячих тел закипает, словно от всунутого в воду кипятильника. Он учит ее плавать (она до сих пор не научилась), осторожно дотрагиваясь до ее обнаженного тела (его касания напоминают пугливые неумелые ласки), направляя ее тело, как маленькую лодку по течению. Она радостно колотит воду руками и ногами, поднимая брызги. Сквозь смех и свои отчаянные крики она чувствует его ладонь, которой он ее придерживает.

Его ладонь, как что-то отдельное от него, все время соскальзывает вдоль ее живота — то ли случайно, то ли нет. Она вся сосредотачивается на этих касаниях его руки. Она вожделеет к его руке, и рука словно понимает это — пальцы ползут все ниже и ниже…

Они уходят с головой в водяную яму, и он на секунду выпускает ее из рук. Ее несет течением, разворачивает, ударяет головой о песок так, что она чуть не теряет сознание. Вынырнув, она ртом хватает глоток воздуха — он твердый, словно она откусывает его от общего каравая воздуха, — и опять идет на дно. С выпученными глазами, сошедшая с ума от страха, она бьется в воде, как большая рыба, пока он не ловит ее. Он обхватывает ее руками так, словно весь состоит из одних только рук, и, прижимая ее тело к своему, выносит на берег.

Они лежат на песке у самой воды, тяжело дышат. Он проводит рукой по ее голове с мокрыми спутанными волосами — той самой рукой, — и она начинает плакать. Безудержно, как ребенок. Он обнимает ее, успокаивает. Закрыв глаза, она тычется ему мокрым от слез лицом куда-то в плечо. Он аккуратно поднимает ее лицо и молча целует в губы. Она на всю жизнь запоминает молочный вкус его губ.

Потом они уходят далеко в пески, где никого нет, и ложатся там. Она отдается ему, лежа на горячем песке и глядя в небо на раскаленное солнце. Ей кажется, что она отдается самому солнцу. Богу солнца.

Возвращаясь, они чуть не наступают на огромную змею, медленно переползающую через дорогу. Змея, подняв свою серую головку и глядя на них маленькими злыми глазами, жарко, страстно шипит на них, а потом, преподав им какой-то важный жизненный урок, с чувством исполненного долга, извиваясь всем телом, неторопливо уползает.

Потом сама собой разрушилась страна, Али уехал к себе на родину, там началась война, говорили, что он стал боевиком, она даже видела его однажды по телевизору: обросший, с бородой, — он долго и прямо смотрел на нее с экрана, словно узнав. Потом она потеряла его из виду, считала убитым, уехавшим из страны, пропавшим, и, наверное, так оно и было.

Но иногда дохнет вдруг с юга посреди зимы на нее огнедышащим змеем, жарко, страстно, и она понимает, что то лето осталось, оно никуда не делось, никуда не исчезло.

Утренние размышления о любви (2).
Тростинка.

Он надолго уехал, и теперь ты потеряла то живое ощущение мира как космоса, огромного, дышащего, трепещущего, населенного чьими-то тенями, голосами, случайной музыкой, — дышит ночь и звезды над тобой, ворочается тьма под тобой, — тебя вдруг, как тростинку (тростинка — твоя душа), качнуло порывом черного космического ветра (летом ветер теплый, даже горячий, зимой — ледяной), ты балансируешь между жизнью и смертью, но ты понимаешь в эти секунды все-все-все, тебе открыты все тайны мироздания и собственной души.

Это происходило всегда, когда ты смотрела ему в глаза, слышала его голос (тебе было не важно, о чем он говорил), касалась его руки. Мир открывался тебе навстречу одним порывом, весь, сразу.

Ты и теперь любишь-любишь-любишь, но без его голоса, его взгляда и касания ты чахнешь-чахнешь-чахнешь, как цветок на космическом сквозняке, и чтобы вернуть то космическое ощущение любви, ты ходишь по каким-то картинным галереям, смотришь на картины, слушаешь музыку, особенно тебе помогает оперное пение, причем женское, ты сливаешься с их голосами, скорбишь и жалуешься вместе с ними, ты читаешь стихи — свои и чужие, ты жадно поглощаешь все то, что называют духовной пищей, наконец, ты даже опиваешься отнюдь не духовным напитком, — и на миг, но только на миг, — вдруг приходит то невозможное потерянное тобой ощущение опасного счастья — черной пропасти под ногами и звездного купола над головой — и ты между ними.

Дневные размышления о любви (2).
Поцелуев мост.

Не Петербург, еще Ленинград. Семьдесят девятый слякотный февраль XX века. Мы с Мариной, которую все называют Крашэ, студентки театрального училища, посланы в культурную столицу на зимние каникулы. Просто так, за хорошую учебу, набираться тут той самой культуры, которой в Москве нет.

Живем в общаге консерватории. Засыпаем под музыку Рахманинова в час ночи. В шесть часов утра просыпаемся под музыку Чайковского. Студенты консерватории играют на роялях, стоящих во всех углах и предбанниках общаги. В нашей комнате стоит скромное пианино. Крашэ садится за него и одним пальцем набивает мелодию из пяти китайских нот: «Краснеет восход над рекой Хуанхэ…»

«Чайковский» замолкает. Слушает. Потом, словно возмущаясь, выдает бурную негодующую руладу, похожую на индюшачью. Из чисто московской (а вернее, пермской, поскольку она из Перми) вредности Крашэ добивает на клавишах китайскую утреннюю песнь, посвященную великой реке Хуанхэ.