Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Борис Левандовский, Владимир Кузнецов, Дмитрий Тихонов, Максим Кабир, Игорь Кром, Михаил Павлов, Елена Щетинина

За гранью безумия

Сборник

От темного прошлого к темному будущему

Когда Виктор Точинов (писатель, известный мне прежде всего как автор романа «Пасть» и ряда книг, имеющих отношение к ужасам и мистике, но не только) предложил «столкнуть лбами» два поколения авторов в рамках одной общей антологии, я подумал: «Почему бы и нет?..»

Идея показалась интересной не в коммерческом смысле (думаю, денежный вопрос здесь вообще не должен играть никакой значимой роли), а с точки зрения того, о чем в последнее время редко кто вспоминает, — старого доброго «литературного процесса».

Были ведь в прошлые времена всякие поэтические дуэли, писались эпиграммы, выступали придерживающиеся разных взглядов на саму суть литературы критики, собирались кружки… Декаданс, акмеизм, желание «сбросить классику с парохода современности». А за рубежом, а в хорроре?.. Да там один Лавкрафт, обсуждая дела литературные, вел столь обширную переписку с читателями и коллегами, как будто за него бумагу марал бесчисленными тентаклями какой-нибудь Ктулху. И это было интересно! Это до сих пор интересно и — важно.

Но почему?

Потому что такая окололитературная возня важна, может быть, даже не сама по себе. Важен сам факт ее наличия. В истории остались как Маяковский с Хлебниковым, так и те, кому они себя противопоставляли. Лавкрафт и Роберт Блох, прикончив друг друга в своих рассказах, в итоге оба по сей день живы в творчестве — время лучший судья, но мы-то знаем: «Не мертво то, что в вечности пребудет».

Просто покуда литераторам есть, о чем спорить (кроме политики и размеров гонорара), есть и сама литература. О наличии болезни можно судить по симптомам. Наличие литературного процесса, напротив, является «симптомом крепкого здоровья» литературы вообще, в принципе. Литературный процесс строится — вы удивитесь! — вокруг литературы, а значит: чем выше градус конфликтов и споров, тем живее литература как таковая. Нельзя, знаете ли, заварить чаю, не вскипятив водичку.

Так вот. Когда Виктор Точинов предложил «заварить чайку», я сделал все, чтобы вышло погорячее. И пусть пар обжигает, зато в кружках у вас, читатели, теперь и сладость, и аромат.

Воспользовавшись площадкой вебзина DARKER (спасибо Артему Агееву, Роману Давыдову и всей редакции этого единственного в своем роде интернет-журнала, посвященного «темному» жанру), мы провели своеобразный хоррор-баттл — две команды писателей, представляющих два разных поколения, сошлись в серии бескомпромиссных дуэлей, победителей в которых определяло читательское жюри. Но только не следует воспринимать эту книгу как некий «итог» этой битвы. Итоги каждый читатель подведет для себя сам, так что сражение продолжается. Мы же представляем вашему вниманию срез того самого «литературного процесса».

Речь также не идет о противопоставлении различных «школ». Ведь как таковая школа русского хоррора на самом деле еще только формируется. Да, мы знаем, что прежде в этом направлении литературы время от времени пытались работать представители классической НФ и фэнтези. Но для большинства из них такие попытки были лишь разовыми экспериментами, а по литературной «масти» все эти уважаемые авторы принадлежат совсем к другой лиге. Взгляды Олега Дивова и Святослава Логинова на жанр ужасов и мистики предельно далеки от того, как понимают и воспринимают хоррор не только писатели вроде Бориса Левандовского, Максима Кабира или Дмитрия Тихонова, но и многие читатели. Вы и сами это поймете, когда познакомитесь с творчеством первых и вторых. Благо эта книга позволяет читать и сравнивать, как, наверное, никакая другая.

А поскольку корабль русского хоррора плывет, поскольку пресловутый литпроцесс идет, чайник кипит, а читатель просит добавки… Поскольку школа все еще формируется, то и авторам старшего поколения, несмотря на все их заслуги и регалии, есть чему поучиться у «темной волны».

В том числе и тому, что если вы беретесь писать ужасы, то — да, да! — вы должны постараться напугать своих читателей. И не стоит кривить рот, ведь никого не смущает тот простой факт, что если вы пишите фантастику, то должны ввести в текст фантастическое допущение. Ограничение ли это?.. Полноте! Откройте свои умы для понимания: это как раз таки возможность расширить ваш привычный по семинарам литературный арсенал, выйти за рамки ограничений. Шанс художественно высказаться на темы, чуждые тем жанрам, в которых вы писали ранее, отбросить все то, что тяготило вас прежде.

Уверен, что если творческий люд сумеет по достоинству оценить богатство темного жанра, то в конечном счете в выигрыше от этого останутся все: и писатели, и издатели, и читатели.

Парфенов М.С.,

август 2018 г.


Дмитрий Тихонов

Вилами по воде

В ту пору пивная в Ветлынове была одна. Как раз на низах, возле самой реки, в бывшем купеческом доме. Гордей — даром, что не городской — считал, будто живет по соседству. Ему с другого берега, из крайней лаптевской избы горящие окна пивной по ночам чудесно видать. Да и идти до нее — если напрямки, а не топать лишнюю версту по берегу до паромной переправы — ближе, чем многим ветлыновчанам.

Той зимой он ходил особенно часто. Дома не ладилось, и, чтобы не срывать злобу на детях, Гордей накидывал тулуп и брел по льду в город. Войдя в пивную, обметал веничком валенки, дул на озябшие руки, здоровался со всеми степенно, без улыбки. Брал кружку темного «Мартовского», выпивал в три глотка, потом принимался за водку. Засиживался допоздна, к окнам старался не поворачиваться, чтобы, упаси Господь, не разглядеть там, за морозными разводами, собственных окон. Завсегдатаи знали: крепко хворает у человека жена, того и гляди помрет, а потому не мешали ему заливать горе, с разговорами не приставали.

Вот и в последний февральский вечер было так же. Снаружи шумел ветер, внутри гудели разговоры, перемешанные с табачным дымом. Кисло пахло вчерашними щами. Гордей притулился в углу, с краю длинного высокого стола. «Мартовское» кончилось, и он взял для начала кружку «Мюнхенского», четвертинку водки да пару бутербродов с колбасой «собачья радость».

Пил торопливо, стараясь как можно быстрее заглушить скрипучий, словно проржавевшие петли, голос жены, не смолкавший в ушах. В ней все меньше оставалось от человека и все больше прибывало от мертвеца. По ночам он изучал исхудавшее, изжелта-бледное лицо ее, отчаянно пытаясь отыскать в нем привычные черты, — и не мог, как ни старался. Словно однажды, пока он работал в артели, кто-то явился из лесу и подменил его жену, его Тоню, подложил вместо нее подделку, стремительно приходящую в негодность.

Впрочем, будь это на самом деле так, Гордей знал бы, что делать. И дети — десятилетняя Глаша и шестилетний Федор — не рыдали бы, проснувшись от очередного ржавого, протяжного стона. Подделку можно выбросить. Подделку можно забыть.

А Тоня — настоящая — больше не вставала и почти не кашляла, тем более кровью. Казалось, крови не осталось в ее высохшем теле. Тоня выла по-собачьи, кричала и скрипела зубами, бредила, разговаривая с давно умершими или никогда не существовавшими людьми. Тоня плакала без слез и никого не узнавала. Доктор, приходивший из Ветлынова раз в две недели, пожимал плечами: крепкая она у вас, духом сильная, не сдается, держится до последнего. Утешал, что ли? Издевался?

Собственная беспомощность выводила Гордея из себя. Его будто скрутили по рукам и ногам. Ни развязать, ни разрубить узлов. Если б не дочь, наверняка лишился бы рассудка. Глаша ухаживала за матерью безропотно и самоотверженно, как за собственным ребенком: мыла, пыталась кормить, обстирывала. При этом еще умудрялась стряпать для младшего, смотреть за курами да бегать в школу. Вот уж, правда, крепкая, духом сильная. Вся в мать.

Водка кончилась, и Гордей, после минутного колебания, взял кружку «Мюнхенского» и триста грамм сосисок. Тяжелые мысли нельзя бросать недобитыми. Разрастутся, расползутся, как сорняки по грядкам. Как рак по телу. Не одолеете, сволочи!

На этот раз он пил пиво медленно, наслаждаясь густой терпкостью. Судьба несправедлива к нему, но ведь с кем-то она обошлась куда хуже. Разве нет? Где теперь его друзья закадычные, с которыми неразлейвода и все поровну, по-братски? Лешка Самсонов, вернувшийся с Германской войны без единой царапины, слег с чахоткой и помер в возрасте всего-то тридцати годов. А ты, Гордей, жив, так чего жаловаться? Не поймет Лешка жалоб твоих. Пока жив, терпи. Жеку Налимова зарезали в Москве. Кто, за что — теперь не узнать. Может, и ни за что, просто так, потому что не место там дурням деревенским. Лихое время ответов не дает.

Мишка Герасимов сгинул где-то в Сибири в боях с Колчаком. Был и сплыл. А ведь они с Мишкой однажды, в буйной юности, побратались, поклявшись всегда приходить друг другу на помощь. Вот и гадай теперь, кто кого предал: Мишка его, когда добровольцем записался, или он Мишку, когда тот пулю получил или под шашку угодил, а Гордея рядом не случилось, чтобы, значит, эту шашку на себя принять. Гадай — не угадаешь.