Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Командир — близко, накроет!

— Рулевой — румб влево!

— Три кабельтовых.

— Командир — нельзя, накроет!

— К черту! Кормовые — пли!

Корма дико взлетела, неразбериха и голоса, крики, шум и судорожное движение на центральном посту.

— Пять секунд — нет попадания!

— Семь секунд — нет попадания!

— Десять се…

Удар, лодка отброшена в сторону, мрак, мигание, снова свет, свист откуда-то выносящегося воздуха, шипенье и скрежет.

— Вахтенный — глубина?

— Рули не регулируются!

Снова удар, звон разлетающихся стекол манометров, скрип и шипенье, лодку мотает как не мотало никогда раньше, вскрики, стук поваленных тел.

Вдруг резкое затишье, словно какая-то сила разом уравновесила лодку, больше нет болтанки — бросив рубку, я протиснулся на центральный пост.

Штурман, старпом и вахтенные, поднявшись, быстро оглядываясь, вокруг командира, ясный свет и неожиданная тишина, ровно светят лампы.

Оцепенение и неподвижность, Вагасков, неотрывно, примороженно прильнувший к окуляру перископа, со сгорбленными плечами, словно видя что-то дико ошеломляющее, обездвиживающее, заставляющее стыло-намертво прикипеть к перископу.

Смятенно, ошеломленно оборванное движение старпома к нему.

— Что там?

— Там ничего. Там — небо.

Отшатнувшийся от окуляра Вагасков, старпом у перископа, быстрые движения перископа вправо и влево, опустошенность, склонившийся к перископу штурман, замешательство, растерянные взгляды — видя перед собой брошенный бесхозный перископ, я подошел к нему, бездумно прильнув к окуляру.

Ярчайшая синева, свет и простор, пространство, воздушная беспредельность и беспредельное движение, лодка уже не плывет, а летит в бескрайнем небе, ощущение неудержимой высоты, парения, подъема, взлета — оттеснивший меня штурман вновь неотрывно приник к окуляру, ожидание, растерянно-нетерпеливые взгляды, направленные на него.

— Вода! Поверхность!

— Где?

— Сверху! Над нами!

Метнувшийся к перископу Вагасков, быстрый поворот, легкое сотрясение, скрип корпуса, странное ощущение медленного неудержимого движения.

— Всплываем!

Странный приглушенный рокот снаружи, мертвые неподвижные стрелки приборов, легкое, затем ясное ощущение всем телом, что лодка начала подниматься, нарастающая дрожь корпуса, толчок, легкое покачивание, затем тишина, быстро, страшно распрямившийся Вагасков, так же стремительно сменивший его штурман приник к окуляру.

— Боевая рубка чиста. Лодка на поверхности!

— Выровнять давление!

Вахтенный, взлетев в рубку, открывает люк, боль в глазах от мгновенно понизившегося давления, шум свежего воздуха, врывающегося в лодку, быстро поднимающийся через рубку на мостик Вагасков, секундная пауза, все остальные устремившиеся вслед за ним.

Свет и пространство ударили в глаза, несколько человек на мостике; поднявшись, стремительно оглянувшись, широко раскрытыми глазами смотрел я на ясную зелень берега и мутную громаду гор вдали, на желтевшую впритирку к борту лодки широкую волнистую отмель, бежавшую вдоль берега, который, уходя в обе стороны, изгибаясь, терялся в дымке, на неоглядную синь океана за спиной и набегавшие волны, на темно-серый наклонившийся корпус эсминца вдали у отмели — с зияющей огромной дырой в носовой части, и высокое, без птиц небо — ветер легко стлался над морем, люди небольшой темной группой стояли вдали на берегу.

Словно повинуясь какому-то несуществующему сигналу, люди, поднявшись на мостик, спускались на палубу лодки и оттуда, по борту — спрыгивая — на отмель; столпившись бесформенной черной массой, на мгновенье остановившись, они пошли за Вагасковым, медленно поднимавшимся по зеленому некрутому склону, туда, где стояли ожидающе несколько темных неподвижных фигур — стоявший на шаг впереди других статный морщинистый человек в длинной суконной куртке и мешковатых брюках, заправленных в кожаные сапоги, с грубым, некрасивой работы мечом у пояса мгновение ожидающе смотрел на остановившегося в нескольких шагах Вагаскова, словно что-то спокойно всезнающе читая в его лице, уверенно видя в поднятых на него пытливо смотрящих черных глазах.

— Хороший бой? — внезапно по-русски спросил он.

Мгновение Вагасков смотрел на него.

— Да.

— Идите за мной.

Вверх по склону нестройно мы двинулись за ним, человек шагал широко и уверенно, в тот миг, сначала, он показался мне каким-то старостой норвежских рыбаков, живущим, сохраняя традиционный порядок, по старинным обычаям, вдали от цивилизации — по какому-то странному волшебному наитию знающим русский язык — еще десяток шагов вверх по склону — ширь открывшейся равнины впереди, длинные, грубо сколоченные столы, поваленные лавки, костры, люди — в разных одеждах и в разных мундирах, грубых, выцветших и линялых, оружие — заботливо вычищенное и беспорядочно сваленное, непрестанное движение людей, грубое, почти веселое — среди туманной зелени и темных раскидистых деревьев, серые пологи шатров виднелись у чернеющей вдали рощи, дымы костров поднимались к небу.

Свободно бросив взгляд в сторону гульбища, человек резко, круто повернулся к нам.

— Идите к ним, там ваше место. Скоро стемнеет, решать и говорить не время. Завтра я все скажу вам, а вы — мне. Завтра для вас все закончится и все начнется.

Словно что-то заметив, он на мгновенье остановил взгляд на Вагаскове.

— Хотите что-то спросить?

— Да. Откуда вы знаете русский язык?

Отведя взгляд, человек мгновенье бесстрастно, холодно смотрел куда-то в сторону.

— Я не знаю русского языка. Здесь все понимают друг друга.

Повернувшись, он пошел прочь. Повсюду, вокруг, медленно матросы команды в тихом оцепенении шагали туда, к кострам, их спины чернели — вниз, по откосу; мгновенье напряженно глядя им вслед, остановившись, опустив глаза, словно что-то быстро уяснив для себя, Вагасков вдруг коротко обернулся, глядя в землю, не глядя на стоявших рядом.

— Все, кто слышит меня. Что бы ни случилось — сейчас и ночью, завтра с рассветом всем собраться — там, у лодки. Все поняли меня?

— Есть, командир.

Как все, с остальными я сошел на равнину, люди в поношенной, грубой одежде — кругом, за дощатыми столами, шум, крики и что-то грубое, перемешанное на столах; увидев рядом с собой пустое место за столом, я опустился на скамью, седой массивный человек напротив, отложив нож, резко вскинув глаза, мгновенье держал меня под понимающе-тяжелым, казалось, все цепко схватывающим взглядом.

— Сражался на море?

— Да.

— Морского волчонка ни с кем не спутаешь. — Словно чем-то довольный, он поднял на меня глаза снова. — На железных кораблях или на деревянных?

— На железном.

Сидевший рядом, чуть заметно усмехнувшись, смутно посмотрел в сторону.

— Какая разница. Теперь все забудется.

— Какая разница, да… — человек усмехнулся, — те, кто пришел с железных кораблей, все равно сражаются здесь нашим оружием — они не хотят видеть своего. Как-то мне пришлось грести два дня, не сменяясь, а потом сразу махать топором на берегу — и у меня пропал сон. Я ходил, ел, потом наши привели каких-то девок — я помню, как одна сидела на мне и ее груди толкались мне в лицо — я сказал ей, что не сплю три дня, и она засмеялась — теперь ты точно заснешь — но я не заснул — я ходил, ел, рубил для костра сучья, светило солнце, все было как обычно, только всего было как-то много и хотелось, чтобы все это, наконец, исчезло или исчез я сам. А потом я вдруг понял, что то, что только что было со мной, не могло быть, что это был сон, и тогда я успокоился, повернулся на другой бок и уснул по-настоящему. Здесь есть все, что пожелаешь, но с каких-то пор я стал чувствовать, что мне чего-то не хватает. Сначала я думал, что не хватает солнца, но это чушь, мне плевать на него. А потом я понял — мне не хватает настоящей смерти. Чьей-то — а может быть, моей собственной. Так устроен человек — даже когда получит все, что хочет, ему будет чего-то не хватать, и, возможно, именно того, что разрушило и убило бы его. Запомни это, волчонок, и не радуйся слишком тому, что увидишь, потому что рано или поздно это случится с тобой.

Человек рядом, морщась и скучая, отвернулся.

— Брось, далеко не с каждым это случается. Иные машут мечами в свое удовольствие и всем довольны.

— Всем довольны, да. Есть и такие, что довольны. — Человек быстро, пристально посмотрел на меня. — Но не этот. — Он тяжело, хищно прищурившись, усмехнулся. — Этот будет, как я.

— Не верь ему, не верь никому, они лукавы, они пугают тем, что любят, а сами только рады ухватиться за кусок, который им кинули — за эту возможность жить вечно.

— Локи! Локи на камне!

Возгласы усилились, перекрикивая гомон; о чем-то спорившие за моей спиной, так, что крики раздавались над ухом, умолкли, ропот стих; обернувшись туда, куда были устремлены взгляды всех сидевших за столом и всех, кто был вокруг, я подался вперед, вглядываясь сквозь дымку — над дымом костров, в грязно-красных бликах угасающих огней все тот же статный морщинистый человек с грубым мечом у пояса, стоя на нависавшем над равниной черном сколотом камне, поднял руку, словно собираясь сказать что-то, голоса оборвались, в рухнувшей тишине, сквозь сип ветра стали слышны его слова.