Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Девушка поднялась на ноги, осторожно раздвинула ветки и проникла в тень, где на занавешенной густыми ветвями полянке были сложены ящики, ранцы, лопаты и множество других вещей под охраной дремлющего на чём-то металлическом солдата. Замерев на мгновение и боясь потревожить часового, я протянул руку, чтобы отодвинуть ребёнка и напасть на оказавшегося так близко врага, но не успел: Барби сделала стремительный шаг вперёд. Шаг, похожий на фехтовальный выпад. Немец так и умер, не проснувшись с торчащёй из глаза рукояткой маленького сапёрного щупа.

Подруга наша схватилась одной рукой за живот, второй — за горло, и согнулась пополам — её рвало. Худощавый, отпустив мешки, достал револьвер и двинулся наблюдать в сторону только что обогнутого нами поля, а мы с раненым принялись снимать с фашиста форму. Сидел он, как мы выяснили, на большой металлической фляге ёмкостью литров сорок, где оказалась обычная вода. Еще по ветвям были развешаны верхние части мундиров — кители или френчи, не знаю, как они правильно называются. Хозяева этих одежд сейчас трудились на поле в полутора-двух сотнях метров от нас, а с другой стороны проходила просёлочная дорога, не поднятая на насыпь, а просто укатанная колёсами. Всё вокруг оставалось пустынным — давил полуденный зной.

Посмотрев на наручные часы, снятые с убитого, худощавый сказал:

— Обеденное время. Не иначе фашист сейчас пожелает передохнуть в тенёчке. То есть придут всей командой.

Я поднял винтовку, выпавшую из рук часового, приоткрыл затвор — не трёхлинейка, но интуитивно понятно. Загнал в ствол патрон и предложил:

— Стреляю первым в дальнего от нас, а остальных уж вы из револьверов валите.

— Судя по количеству ранцев, их должно быть восемь, — согласилась девушка. — Да одного уже нет, — кивнула она на раздетое тело. — Остаётся по две цели на ствол.

— Вон, зашевелились, — кивнул раненый. В нашу сторону направлялось действительно семеро сапёров с закинутыми за спину наискосок винтовками. Каждый нес два ящичка — мины — по одной в каждой руке.

Мы подобрались к кромке зарослей и стали устраиваться для стрельбы, тщательно следя за тем, чтобы не показаться на глаза своим жертвам. Долго ждать не пришлось — и двух минут не прошло, как до ближних осталось буквально метров семь — отдалённо звучавшая речь теперь доносилась отчётливо. Отставшего фашиста я чётко взял на мушку и, мягко нажав на спуск, свалил — до него было шагов пятьдесят. Троих ближних ребята убили практически в упор, а остальных подстрелили кого двумя, кого тремя выстрелами. Шустрые оказались немцы — убегали, петляя и дергаясь из стороны в сторону. А вот мне второй патрон не потребовался — пока передёргивал затвор, всё уже закончилось.

Потом мы с худощавым копали яму, чтобы спрятать трупы, и освобождали их от обмундирования — занимались сокрытием содеянного, а Барби с раненым вели наблюдение во все стороны.

— Я так думаю, что такую кучу всякого барахла немцы на себе тащить не собирались, — рассуждал за работой парень.

— Тут явно наблюдается имущество сапёрного подразделения, — согласился оказавшийся поблизости от нас второй из парней. — И наших ребят вещмешки в кучу свалены, все восемь. Ольга вон над Катькиными и Иркиными шмотками ревёт.

— Попроси, чтобы перестала, — вскинулся худой.

— Она только если Ивана послушается, — кивнул на меня наш товарищ.

Вот так я и узнал своё имя и имя нашей красивой спутницы.

— Ты как насчёт копать? — обратился я к раненому.

— Плохо. А вот потянуть за брючину или сапоги стащить — вполне.

— Тогда завершай мародёрку, а я с личным составом побеседую.

Девушка нашлась в кустах, откуда следила за обеими дорогами, и ещё ей частично было видно расчищенное минное поле. Глаза припухшие, но уже сухие.

— Переоденься в немецкое. А потом проследи, чтобы всё было собрано и приготовлено для погрузки на автомобиль, — только и сказал ей, а сам остался на посту.

Никакого движения на дорогах не было — словно вымерло всё вокруг. Негромко звучали голоса моих пока не очень знакомых товарищей. Изредка я проходил мимо них, чтобы посмотреть в те стороны, которые с облюбованной Ольгой точки не были видны. Народ перекладывал толовые шашки, пересчитывал капсюли-детонаторы и примерял снятые с трупов часы. Солдатские книжки складывали в отдельный мешочек и бормотали, что карта старшого куда-то подевалась.

— Вань, как ты думаешь, зачем немцы увезли тела наших ребят? — обратился ко мне худощавый.

— По деревням развезут и повесят в центре с табличкой «Диверсант», — ответил я не задумываясь. — Этих, что мы прикопали, тоже стоило бы развесить с табличкой «Оккупант», но это помешает выполнению задания.

Раненый кивнул и затянул ремень на тюке, в который скрутил добытую немецкую форму. И тут послышался звук автомобильного мотора — машина приближалась со стороны, куда вёл просёлок. Я посмотрел на Ольгу — мужская одежда словно подчёркивала женственность её форм.

— Спрячься. И ты, — посмотрел я на раненого. — И телом кособокий, и облик твой уж чересчур семитский. А парабеллум давай сюда. Из винтовки держи на прицеле ту сторону, какой к тебе грузовик повернётся. Ты тоже, — посмотрел я на девушку.

Ребята просто кивнули и сделали, как я попросил. Худощавый, одетый, как и я, немцем, проверил, легко ли достаётся из кармана револьвер, после чего повесил на плечо винтовку и пошел встречать машину.

Нечто незнакомое размером с полуторку, но явно заграничное, потому что всё такое аккуратное, выехало из-за поворота и, приблизившись к нам, стало пристраиваться задом как раз к самой полянке с имуществом. Разумеется, мы не мешали, а просто застрелили и водителя и сопровождающего, как только мотор был заглушен и кабина опустела. Ещё два мундира, на этот раз дырявых. Две не особо-то нужных винтовки и надоевшее рытьё неглубокой могилы с поспешными похоронами. А потом загрузка в довольно тесный кузов скромного грузовика солидного количества вещей.

Проверив, не оставили ли мы чего-нибудь, прихватив не замеченные раньше ящички мин и присыпав землёй натёкшую из убитых кровь, мы с худощавым устроились в кабине. Ольга села в кузов у заднего борта, занавесившись шторкой брезентового тента, а раненый — впереди справа. Он уже успел отстегнуть несколько креплений, освободив участок кузовного покрытия — ему, если отогнуть уголок, стало удобно переговариваться с тем, кто сидел на пассажирском месте в кабине. А был это худощавый, потому что я сразу направился туда, где должен находиться водитель. Думаю, справлюсь. Так, если на память, в этом древнем автомобиле должно быть три скорости вместо четырёх или пяти в привычных для меня легковушках, и педаль сцепления надо нажимать дважды. Ехать же я намеревался просто как можно глубже в маячащий неподалеку впереди лес. Сейчас очень хочется спрятаться.

Пока разбирался с тем, как тут что включается, мой сосед зашуршал картой, нашедшейся неведомо где. Немецкая, но надписи латиницей более-менее понятны. Главное же то, что он уже и с нашим местом определился. Дорога с насыпью ведёт к железнодорожной станции, а просёлок — в деревню. Направление для себя я сразу определил — если проехать пару километров по шоссе налево, то будет ещё одна дорога направо, ведущая в лесной массив, где не видно ни одного населённого пункта.

Завёл мотор, немного поиграл рычагом переключения передач и педалями сцепления и газа, а потом плавненько тронулся, сразу свернув к отсыпанной дороге. На ней по-прежнему не наблюдалось никакого движения, полотно было ровным и очень пыльным, отчего сзади поднялось густое облако. До нужного места мы докатили за считанные минуты, и тут из кузова справа высунулся наш раненый:

— Мотоциклы сзади. На дороге появились примерно в километре, но сейчас их не видно за шлейфом.

Переехав по следам тележных колёс через неглубокий кювет, заехали в просвет между низкорослыми деревцами.

Я немного прибавил скорости — после зарослей, исхлеставших ветвями тент, перед нами открылся широкий луг, покрытый густой высокой травой. Эх, если бы такая росла там, где мы были утром! Ползи в любую сторону — с десятка шагов ничего не разглядеть. Колеи под колёсами скорее угадываются, чем видны, машина идёт плавно — здесь ровно и не разбито. И впереди кромка леса с просветом там, куда ведёт дорога. Хороший прямой участок заканчивается, когда из кузова снова докладывают:

— Мотоциклисты выскочили и гонят за нами. С колясками и с пулемётами. Двое.

Едва оказавшись за деревьями, принимаю вправо, останавливаюсь и глушу мотор. Мы с худым выбираемся со своих мест и начинаем искать позиции для стрельбы. Ольга и раненый уже выставили стволы винтовок через задний борт грузовичка — готовятся к встрече немцев.

— Я первая стреляю, — громким голосом сообщает девушка. — Снимаю пулемётчика с дальнего мотоцикла, а Фимка — водителя. От нас видно дальше, а вы ложитесь, — это уже нам. — Миша! Левее, а то тебе помешает бугор.

Устраиваю цевьё винтовки на толстое корневище и вслушиваюсь в приближающееся тарахтение. А вот и фашисты — их тут видно далеко. Беру на мушку водителя переднего экипажа, успокаиваю дыхание и слышу сухой треск выстрела. Давлю на спуск — попал. Да и как тут не попасть, если до цели оставалось метров тридцать. Один мотоцикл перевернулся и крутит задравшимся кверху колесом, продолжая работать двигателем. Второй кружит — упавший мотоциклист удерживает руль в положении, отклонённом в сторону коляски.