Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Сергей Калашников

Маленький ныряльщик

Глава 1

Ассимиляция

Небо с редкими кучевыми облаками выглядит не слишком глубоким. Оно имеет насыщенный четкий цвет, какой бывает весной. Тут нынче солнечно и тихо. Вокруг много берез, но ветви их не покрыты листвой — они голы и черны. Дымка набухающих почек тоже еще не заметна — рано пока листьям распускаться. Вон и снег лежит под деревьями, съежившийся, присевший, испещренный язвинами протаек и припорошенный лесным мусором. Особенно убедительно смотрятся грязновато-белые участки под елями — нарядными и пушистыми, как всегда.

Я стою на склоне пригорка и с наслаждением любуюсь красотой нашей русской природы: просторной луговиной, из которой торчат клочья вытаявшей прошлогодней травы, темной кромкой леса в отдалении, разбитой мокрой грунтовкой. Мне почему-то очень хорошо и ни о чем думать решительно не хочется.

А надо.

Надо сообразить, куда я попал.

Выходил из подъезда, увидел, как обращенное ко мне лицо прохожего исказилось каким-то сильным чувством. Даже рот стал приоткрываться, видимо, чтобы выпустить крик… и — вместо унылого городского двора вокруг меня раскинулось великолепие загородного простора. Первое, что приходит на ум — на меня что-то свалилось и зашибло. Если бы очнулся в больнице, значит не насмерть. А то, что очутился я в окружении невообразимой красоты, верный признак попадания.

В рай? Возможно, хотя я в него и не верю. Да и как-то безлюдно тут. Ни ангелов тебе, ни гурий. Зато воздух здешний — чистый нектар. Так бы и пил без передышки.

После нескольких энергичных вдохов голова закружилась, и я полез в карман за сигаретами. Пусто. Точно, я же как раз за ними и шел в ларек. Да уж — реакции живого тела никуда не девались. Так что, выходит, скоро и есть захочу. А потом и спать потянет.

Так помаленьку разум приводил меня к пониманию необходимости осознать себя и сообразить, что делать дальше. Если бы не дорога, я, наверное, принялся бы выворачивать карманы в поисках там вещей, необходимых Робинзону, чтобы искать пропитание, охотясь или рыбача, строить хижину и осваивать технологию изготовления ручного рубила. А так — понятно, что необходимо выбираться к людям. Потому что дорога не столько натоптана, сколько накатана. Не тропа это, а езженый путь.

Спросите, не боязно ли мне? Нет, не боязно. Я ведь наверняка уже погиб там, где жил раньше. Поэтому ко всему, что происходит сейчас, отношусь как к некому довеску к уже прожитой жизни. И потрачу я его, этот довесок, на получение одного сплошного удовольствия. Поскольку же от страха или адреналина никакой радости не ощущаю, то испытывать сильных эмоций не желаю категорически. Я ведь уже далеко не юноша. И верю в то, что даже если все живущие здесь люди намерены меня обидеть, то это вовсе не причина прятаться и дрожать от ужаса. Безразличие к возможным опасностям не раз позволяло мне сохранить разум в ясности и не наделать глупостей. А сейчас, после, как я полагаю, удара по голове и недавней гибели, чувствую в себе просто бескрайний разлив равнодушия, некую отстраненность от возникших передо мною проблем.

Спускаюсь со склона к дороге и поворачиваю налево. Разбитые колеи, мешанина грязи на дне узких, заполненных водой канавок, осевшая на дно податливая на вид размокшая глина, покрытая прозрачной отстоявшейся водой — и ни одного следа автомобильных шин. Тут ездят на телегах с узкими колесами. Вот и навоз, и отпечатки кованых копыт. Не в близкие годы я угодил — явно в прошлое.

Лезть в грязь и месить ее подошвами ботинок нет никакого смысла, поэтому иду вдоль обочины, наступая на прошлогоднюю траву. Дальний лес тянется справа за дорогой и полем. Слева покатый склон, на котором уже можно углядеть пробивающуюся зеленую траву. Мне тепло в дубленке, и, чтобы не вспотеть, я расстегнул ее. Так не жарко. Можно отдаться течению мысли. Заботы прошлой жизни, словно на прощание, неспешной чередой проходят перед внутренним взором.

Жена на пенсии, дети… дочь замужем, а сын, кажется, тоже скоро будет окольцован. Внуки — дети как дети. Обойдутся и без моего заработка. На работе, конечно, могут начудить, но поплюхаются чуток, да и справятся. Есть у нас в коллективе и без меня светлые головушки, а опыт — дело наживное. К тому же объяснял я много и доходчиво, поэтому уверен — и гигрометр до ума доведут, и эту штуку с шариком на конце доделают. А правый винт шпингалета, что дома на двери в ванную, я только что затянул…

— Барин, садись, подвезу! — Вот, задумался и не обратил внимания на то, что меня догнала телега. Ведь и скрипело сзади, и фыркало, а пока не услыхал человеческого голоса, так и переставлял ноги, ни на что не обращая внимания. Это мегаполис превращает нас в слепоглухонемых до той поры, пока не почуешь воздействие, оказанное непосредственно на тебя.

— Спасибо, голубчик. Я гуляю. Мне доктор велел.

— А-а. Тогда ладно. А то ведь тут еще версты три, — мужик тряхнул вожжами, пронзительно чмокнул и покатил дальше.

Пальто на нем длинное из грубой тканой материи, напоминающей мешковину, но плотнее. Думаю, это армяк, потому что на груди имеет место глубокий запах к плечу, где отворот закреплен деревянной пуговкой-палочкой, и талию перетягивает мягкий, вроде шарфа, кушак. Шапка напоминает покроем цилиндр, которые носили в эпоху фраков. Только материя на головном уборе — та же мешковина, отчего форма головного убора против прототипа менее четкая — и поля, и торчащая из них труба имеют разнородные беспорядочные деформации. Штаны из той же домоткани, однако материя тоньше, фактурой приближается к брезенту, который использовали для курток сварщиков. Все это выкрашено в один цвет, хотя каждый предмет одежды выцвел в свою меру. Общая тональность — сдержанная, ближе к коричневому.

Борода опрятная, стриженая, но без фасону — просто укорочена, чтобы не мешалась. Ни в лошади, ни в телеге глаз не подметил решительно ничего, стоящего особого упоминания, — не шибко я разбираюсь в гужевой тематике.

Проводил взглядом возницу и понял, что упустил шанс проехать рядом с человеком, способным рассказать мне много полезного о том, где я и что тут вокруг творится. Ну а что делать, если при прощании я не смогу дать ему даже пятак на водку.

Откуда такая аналогия? Так человек этот словно вылез из мультика про то, как один мужик двух генералов прокормил. Лапти на нем смотрятся гармонично и естественно. Нога обмотана портянкой и поверх перевита шнурочком. Таким персонажам за услугу категорически предписывается выдавать пятак, которого у меня нет. А пятирублевая монета Российской Федерации вряд ли заинтересует здесь кого-нибудь, кроме собирателя диковинок.

Так вот. Внутренний голос дал мне понять — именно этот мужик диковинками не интересуется. А еще этот же самый голос намекает на то, что на дворе девятнадцатый век. Почему именно девятнадцатый? Знаете, когда всю жизнь имеешь дело с техникой и преимущественно про нее читаешь книжки и роешь сетевые ресурсы, начинаешь каждую историческую эпоху оценивать по совокупности вещей, ее наполнявших. По разным деталям, с виду неброским. Вот скажем, железная шина на тележном колесе. Не на городской коляске и не на карете вельможи, а на крестьянской телеге. Для меня это явный признак того, что черная металлургия выросла из коротких штанишек, которые носила несколько тысячелетий. Железо доступно даже человеку, одетому в одежду, пошитую из сотканной его супругой материи, и обутому в лапти.

Итак. Россия. Средняя полоса. Девятнадцатый век. Судя по обращению «барин», возможно, крепостное право еще не отменено. Я неважно знаю историю. Даже дату этого события помню весьма приблизительно. Она у меня ассоциируется с продажей Аляски — ну не судите старого технаря. Тысяча восемьсот шестьдесят с чем-то.

* * *

Так, спокойно рассуждая, подошел я к городу. Стоит он на берегу реки, и купол церкви однозначно указывает на то, где расположена центральная его часть. Храм возведен из камня, вид имеет опрятный, ухоженный. Вокруг угадываются двухэтажные кирпичные строения, а все остальное вокруг деревянное. Многие трубы дымят потихоньку, но ни запаха, ни копоти не чувствуется.

Дорога, по которой я иду, вливается в улицу. Сначала справа появляется забор, за которым ничего нет — ровное место, истоптанное в кашу. Изгородь — две жерди на столбах. Человека этим не остановишь, разве что корова или лошадь затруднятся преодолеть подобное препятствие. А вот дальше вдоль пути моего следования начинается тын. То есть те же столбы и те же жерди, но к ним прикреплены вертикальные палки. То, что находится по другую сторону, вызывает мысль об огородах, о козах и свиньях, для которых это препятствие и сооружено.

Дальше заборы утратили прозрачность — сплошные доски. Я бы сказал — горбыль. Но сейчас это, наверное, называется тесом. За ними угадываются сараи и дома. Сараев больше. Навстречу стали попадаться люди. Женщины сплошь в длинных платьях, что мне не очень понравилось. Как-то уж очень архаично смотрится. На ногах ботиночки или сапожки. А может быть, боты — я застал еще этот вид обуви в детстве. Но наверняка не скажешь, что сейчас носят — подолы все скрывают, только изредка носок покажется на глаза. А вот верхняя часть комплекта — на любой вкус. От коротких, до пояса, мило отороченных мехом курточек, до суконных приталенных пальтишек, при виде которых на память приходит слово «свитка». И ничего, что было бы до пят. Не зима уже — морозы миновали, но до лета пока далеко.