Сергей Шхиян

Искушение

Глава 1

Погожим солнечным днем в самом конце октября месяца, я сидел на крыльце родовой избы и ремонтировал примус. Примус был старый, если не сказать, старинный, с латунным, позеленевшим от времени корпусом, и прогоревшей форсункой. Мне казалось, что именно в ней, в этой форсунке и была загвоздка…

Сразу оговорюсь, что ничего общего с прославленным котом Бегемотом, самым известным в нашей стране специалистом по примусам, у нас не было. Кот был сам по себе, прославленным книжным персонажем, а я сам по себе, реальным человеком с кучей проблем, не самой последней из которых был этот самый проклятый, все время тухнущий и истекающий дефицитным керосином нагревательный прибор. Причем, этот чадящий агрегат, был мне нужен не для каких-то пошлых поджогов государственного имущества, а исключительно, для кипячения воды и приготовления горячей пищи. Ни электричества, ни, тем более, газа в нашей глухой сельской местности не существует и эта старинная керосиновая штуковина оказалась единственно доступным нагревательным прибором быстрого реагирования. Кроме него в избе присутствовала еще огромная русская печь, но она слишком медлительна и потребляла очень много дров.

Возможно, будь я технарем, а не естественником, разобраться с чертовым прибором было бы плевым делом. Но им я не был, и попусту тратил уйму времени, пытаясь понять, почему агрегат не гудит, как ему положено, а плюется огнем и вспыхивает в самые неподходящие моменты.

А так как, руки мне от природы достались не самые умелые, то любое несложное хозяйственное дело превращалось в сущее мучение и испытание на прочность нервной системы.

Этот примус, при простоте конструкции, казался просто заколдованным. Он то протекал, то не хотел накачиваться, вдруг, засорялся, а затем плевался огнем. Короче говоря, тем погожим октябрьским днем, я был как никогда близок к тому, чтобы зашвырнуть к черту на рога этот атрибут технического прогресса начала двадцатого века и вернуться к древнему истоку человеческой цивилизации, обычному костру.

— Да гори ты, паразит, синим пламенем! — в конце концов, заорал я, обращаясь к латунному монстру как одушевленному субъекту, и широко замахнулся нетерпеливой десницей, дабы раз и навсегда избавиться от вонючего монстра. Однако забросить проклятую керосинку не успел. На траектории предполагаемого полета появилось человеческое существо, старуха Ксения Емельяновна Козлова, единственная, кроме нас с примусом, обитательница деревни.

— Ты чего это, милый, развоевался? — спросила она, щуря подслеповатые глаза. — Меня никак пугаешь?

— Никого я не пугаю, — сердито ответил я лукавой бабке, появлявшейся на моей стороне деревни только тогда, когда ей было что-то нужно. — Примус не могу починить!

— А я слышу, ты криком кричишь, — соврала Козлова, — думаю, может, чем надо помочь. Сам-то как? Ничего, здоров?

— Спасибо, — поблагодарил я, прикидывая, что на этот раз может понадобиться старухе. Пару дней назад, в результате ее визита мне пришлось переколоть целую поленицу дров, — Вы-то как?

— Все болею, — грустно поведала она. — Тяжко жить одной, помирать буде некому будет стакан чая подать.

— Вот и переезжайте к доче, ри в город, она вам будет рада, — не очень уверено сказал я, пытаясь пресечь, уже готовое сорваться с ее губ стандартное предложение перебраться к ней и подавать ей по утрам в постель этот пресловутый стакан чая.

Честно говоря, Ксению Емельяновну мне было немного жалко, как любого одинокого, старого человека, но жить с ней под одной крышей я не стал ни под каким видом.

Старуха была глупа, болтлива, хитра и жадна, а я слишком ценил покой и независимость.

— Очень я Людке-то там нужна, у нее такая квартира, что самим тесно, — грустно сказала она и переключилась на другую, более важную тему. — А я к тебе не просто так, а по делу.

— Опять нужно дрова колоть? Я же только что… — подозрительно поинтересовался я.

— Не, дрова пока подождут, потом наколешь, я тебе подарок принесла, — благожелательно улыбнувшись, сказала Козлова, протягивая картофельный мешок в котором угадывалось что-то большое и бесформенное.

Надо сказать, что бабка Козлова любила делать мне подарки.

Один раз она попыталась мне всучить облезлый фанерный футляр от старинной швейной машинки «Зингер», в другой, ржавые жестяные банки из под леденцов «монпансье», так что я был настороже и подарка не принял.

— Бойся Данайцев дары приносящих, — пряча руки за спину, сурово сказал я. — Нам ничего чужого не нужно, у нас и так все есть!

— Да ты сначала посмотри, что я тебе припасла, а потом будешь ломаться, — делано обиделась старуха. — Ты думаешь, дрянь какая-то? Это мне еще от бабушки Мани в наследство досталось, а ей сам барин еще до революции подарил!

— Какой еще барин! — удивился я, вспомнив ее бабушку, сморщенную старуху с суковатой палкой и скверным характером. — Сказал ничего мне не нужно, значит, не нужно!

— Ну, как знаешь! — легко смирилась с глупым мужским упрямством Ксения Емельяновна. — Была бы честь предложена!

Мы оба замолчали. Я продолжил рассматривать примус, делая вид, что больше не обращаю на гостью внимания.

— Не горит? — выдержав паузу, спросила старуха.

— Загорится, куда он денется, — небрежно ответил я.

— Не загорится, — твердо сказала она, — его твой дед столько раз пытался починить, и ничего у него не получилось! Над ним, помню, вся деревня смеялась!

— Дед? — машинально повторил я за ней и вспомнил, что действительно, когда-то много лет назад тоже пытался разобраться с этим же примусом, но тогда он был еще почти новым.

— Ага, — подтвердила она, потом скорбно вздохнула, — хороший был человек твой дедушка, не тебе чета! Теперь таких уже не встретишь. Дай бог царство ему небесное!

— А с чего это вы решили, что он умер? — спросил я, наконец, откладывая в сторону нагревательный прибор. — Он жив и здоров.

— То есть как? Левка живой? — неподдельно удивилась она. — Я же его, считай, лет тридцать не видела! Думала, давно помер…

— Жив и здоров, чего и вам желает! — повторил я.

— Не может быть! Ему сейчас, сколько годков-то будет? Он, кажись, старте меня лет на пять!

— Не старше, а младше, ему всего-то шестьдесят семь! А вам сколько?

Ксения Емельяновна обсуждать свой возраст не стала, и пропустила вопрос мимо ушей.

— Ишь, ты, младше! Как же младше, коли, он ко мне женихался!

Конечно, я мог бы проявить себя джентльменом и согласиться, что когда-то имел на нее виды, но во имя святой правды и высшей справедливости уточнил:

— Женихались вы, Ксения Емельяновна, не с моим дедом, а с Ванькой-солдатом, а дед вас застукал с ним на сеновале. Когда вы…

— С кем, с кем? С Ванькой-солдатом?! Да нужен он мне был как собаке пятая нога! — взвилась она. — Знать я его не знаю, и знать не хочу. А дед-то то твой всегда был трепачом и пустобрехом! Ишь, чего придумал! Да чтоб я с Ванькой на сеновале! Не было такого! Вот те крест! Тьфу! Даже вспомнить противно!

— Ладно, может, и не было, — пошел я на попятный, хотя сам лично лет сорок пять тому назад, случайно забравшись на сеновал, застукал эту самую Ксюшу с задранной юбкой в объятиях местного вертопраха Ваньки, соблазнителя наших барышень-колхозниц. — Наверное, он не о вас мне рассказывал.

— То-то! А то, я гляжу, вы Тизяевы взяли моду сплетни распускать! Похуже деревенских баб будете! Надо же, такое о честной девушке сказать! — никак не могла успокоиться возмущенная старуха Козлова.

— Так это когда было, — попытался я унять праведный гнев целомудренной селянки, — дела давно минувших дней, преданье старины глубокой!

— Это какой такой старины! — окончательно обиделась она. — Мало того, что вы на честную девушку наговариваете, поклеп наводите, так ты еще меня оскорбляешь! А твой дед, случаем, не рассказывал, как он за девками в бане подглядывал? Или он только про меня помнит?

— Рассказывал, — вздохнул я, припомнив, что действительно был такой прискорбный случай в моей биографии, мы с пацанами как-то подглядывали за девушками в колхозной бане, и нас застукали за этим приятнейшим занятием. — Так ведь это когда было! Он тогда совсем маленьким был…

— Ага, маленьким! Только женилка у него была большая! Надо же что недомерок придумал, специальную трубу изобрел, чтобы за девками подсматривать!

Недомерком она меня назвала зря! Игривое настроение прошло сразу, и разом вспомнились детские обиды. На мою долю выпало голодное военное детство, когда лишняя картофелина на столе казалась непозволительной роскошью. Результатом постоянного недоедания были рахит, кривые ноги и с юности испорченные зубы.

Мы не вольны ни в своей внешности, ни в росте, но почему-то они служат самой излюбленной мишенью для упреков и оскорблений. Маленький рост всегда был моей Ахиллесовой пятой, и когда кому-то хотелось меня обидеть или оскорбить, то поминали именно его.

— Было бы на что смотреть! — не менее подло, чем Ксения Емельяновна, сказал я, вспоминая коротконогую, с низкой грудью Козлову, и тут же, чтобы не выдать себя, добавил. — Дед говорил, что у вас в деревне не было ни одной стоящей девушки!

Что бы читателю стало понятно, о чем идет речь, я позволю себя немного отвлечься от содержательного разговора с соседкой и сознаться, что никакого деда у меня нет, и никогда не было. Настоящего деда посадили задолго до моего рождения, и он бесследно пропал на стойках коммунизма. А тот «недомерок» якобы, мой дед, о котором мы говорили, был я сам. Просто так сложились обстоятельства, что я получил возможность прожить свою жизнь заново, помолодел на сорок лет и теперь рядом со своей сверстницей выглядел сущим пацаном.

— Да что он в девках понимал, тот Левка-заморыш! Да его самого ни одна самая дура последняя к себе не подпускала! Сволотой он был, сволотой и остался! — ругала мнимого деда, обиженная Козлова, но посмотрела на меня, оценила обстановку, потухла и махнула рукой. — Ты на меня, Левушка не серчай, внук за деда не ответчик. Я же к тебе не просто так, а с просьбой пришла…

Кто бы в этом сомневался, подумал я, но ничего не сказал, лишь кивнул головой.

— Не в службу, а в дружбу, помоги занести картошку в дом, а то не ровен час, морозы ударят. Я думала, может, моя Людка со своим алкашом приедут, помогут, да только надежды на них никакой…

Таскать картошку мне не хотелось, но, посмотрев на дряхлую старуху, я вынуждено согласился:

— Хорошо, помогу. Много картошки-то?

— Не, всего-то с десяток, — засуетилась она. — Там и делать нечего, ты за час управишься, а уж я тебя отблагодарю, как полагается! У меня и бутылочка припасена!

— Не нужно мне никаких бутылочек, вы же знаете, что я ваше пойло не пью, — в который раз отказался я от ее вонючего самогона. — Хорошо, вечером приду…

— Так что вечера ждать-то, — засуетилась наглая старуха, — сейчас и пойдем! Брось ты свой примус, все равно он работать не будет!

Увы, моя соседка принадлежала к той категории людей, которым только дай палец, они всю руку отхватят. Как я ни отнекивался, она вцепилась в меня мертвой хваткой, причитала, канючила, уговаривала, будто от того, когда я перетащу картошку, зависела вся ее дальнейшая жизнь.

Кончилось все к полному удовольствию Ксении Емельяновы. Она меня дожала, и мы отправились на другой конец деревни. Жила Козлова в большом старом доме, построенном еще ее отцом, в бытность его каким-то районным уполномоченным. Самого Емельяна Акимовича я помнил смутно. Он работал в городе и в деревне бывал редко, наездами. В те времена я у них в доме никогда не бывал. Слишком разное у нашей семьи с Козловыми было социальное положение.

— Ты, Лева, на меня не обижайся, — добившись своего, сластила пилюлю старуха, — мне за картошку боязно, вдруг к ночи мороз ударит, ее и прихватит. А она, считай, единственная моя подмога. Эх, бедность наше и сиротство! Без картошки, мне можно будет сразу ложиться, да помирать с голода!

— Вы же получаете пенсию, неужели ее даже на еду не хватает? — удивился я.

— Чтоб им подавиться такой пенсией! — зачем-то посмотрев на небо, неожиданно яростно закричала старуха. — Ограбили на старости лет, всего лишили и сунули подачку, на которую даже хлеба не купить!

С тем, что в самой богатой стране мира старики живут как нищие, было не поспорить, об этой напасти постоянно говорят на всех уровнях власти от депутатов, до президента. Говорят со скорбью, чуть ли не со слезами на глазах. Это слушать всегда очень трогательно и мило. Но то, что работоспособной старухе живущей в сельской местности, имеющей свое подсобное хозяйство, пенсии не хватает даже на хлеб, мне показалось перебором, о чем я и сказал Ксении Емельяновне. Она приостановилась, и посмотрела на меня, что называется, сверху вниз:

— Ничего-то вы молодые в жизни не понимаете! Был бы жив Сталин, тогда бы знали, что такое настоящий порядок! Тогда каждый год снижение было, а теперь только повышения. А как люди работали! Разве с вами теперешними сравнишь! Для родного государства себя не жалели! А теперь что? Каждый только о своем кармане думает. Ни к старшим уважения нет, ни к власти. Вовсе, паразиты, страх потеряли!

Я шел, молча и с тоской слушал болтливую старуху. Мало того, что мне на халяву предстояло таскать ее картошку, я еще был вынужден очередной раз выслушивать весь этот бред о великой ушедшей стране и замечательном социалистическом порядке.

Впрочем, понять Козлову было можно. Главой их семьи был большой районный начальник, потому держали они на колхозных кормах крову с телкой, поросят, кур, гусей, а моя мать пыталась хоть как-то прокормить двоих детей, ломаясь на полевых работах за палки трудодней. Удавалось ей это не слишком успешно. Она была дочерью репрессированного врага народа. За пропавшего без вести мужа, моего отца, пенсии нам с сестрой не платили, подозревая, что тот погиб не в честном бою, а сдался в плен и стал предателем родины. Наше родное, суровое, но справедливое пролетарское государство семьи изменников материально не поддерживало.

— Совсем опаскудился народишко, — продолжала ругаться старуха, — ни стыда не осталось, ни совести, вот и живут как скотина!

Возразить любезной соседке мне было нечего. Ни от отсутствия аргументов, а от бесполезности спора. Сколько я себя помню, у нас каждая кухарка берется управлять государством и точно знает, что такое хорошо, что такое плохо и как кому следует жить. И переубедить их не может ни муж, ни царь и ни герой.

— Слушай, что тебе умные люди говорят, да мотай на ус! — вдохновленная моим молчанием, посоветовала Ксения Емельяновна, — вы, молодые, много о себе думаете, а жизнь не понимаете.

Наконец, мы подошли к ее дому. Когда-то первый в деревне, он постарел, но все еще выглядел достойно. Мы миновали ворота и хозяйка, не приглашая в дом, сразу направилась в огород. Ей уже казалось, что я ей чем-то обязан и обращается она со мной как с батраком.

— Мешки вон там лежат, — показала она, — я сама не пойду, там грязно. Только носи аккуратно, не пачкай их в глине.

Наблюдать за наглой старухой было прикольно, и я начал ей подыгрывать. Как обычно бывает в таких случаях, она тотчас потеряла ориентацию во времени и пространстве и принялась изображать из себя большую начальницу. Мне стало смешно, и я прикинулся, что готов выполнить любой ее каприз. Однако такую гонкую материю как ирония Ксения Емельяновна не воспринимала и принялась неприкрыто мной помыкать. Я веселился, пока не увидел здоровенные мешки кучей сваленные в конце усадьбы, раскисший после осенних дождей огород, через который их предстояло носить, и веселья у меня поубавилось.

— Может у вас хотя бы тележка есть? — спросил я старуху.

— Какая еще тележка, ты мне колесами все грядки попортишь, — сердито ответила она. — Ничего так донесешь, они не тяжелые. Здесь и делов-то всего ничего, дольше будешь разговоры разговаривать!

Мешки у старухи были не стандартные, а большие, в которые вмещалось килограммов семьдесят картофеля, так что относительно их тяжести наши мнения разошлись.

— В огороде непролазная грязь! — уже серьезно, сказал я. — Вы что не могли картошку сложить ближе к дому.

— Что боишься ножки запачкать? Все вы нынешние белоручки, только болтать можете! — презрительно заметила Козлова, пытаясь в зачатке подавить назревающий бунт.

Почему «белоручки» боятся запачкать «ножки», она не объяснила. Мне же надоело прикалываться, и я, просто, пошел назад к воротам. Только тогда Ксения Емельяновна вернулась на грешную землю и вспомнила действительный расклад сил.

— Левушка, голубчик, — умильно запела она, бросаясь следом, — прости ты меня дуру старую. Я ведь это так, не со зла. Помоги картошку-то занести, а то, не ровен час, ударят заморозки! А я тебе петушка зарублю да супчик куриный сварю, соскучился на сухомятке, поди, по горячему!

Чувствуя себя последним идиотом, я вернулся.

— Есть у меня тележка, как не быть, — продолжала суетиться она, отсекая мне путь к отступлению. — Там она лежит, в сарайке.

Кончилось все, так, как и должно было кончиться. Тележка действительно нашлась, но оказалась сломанной, и я почти до вечера таскал по раскисшим грядкам тяжеленные мешки. Ксения Емельяновна усиленно помогала мне советами и следила, чтобы я не наносил на ногах в дом грязь. О петушке и супчике она как-то очень быстро запамятовала, и когда я кончил работу, исчезла. Я предвидел чего-то подобное, не стал три года ждать обещанного и вернулся к себе.