Сильвия Торп

Алое домино

Глава первая

В комнате было холодно и сумрачно, как в склепе; два громадных полена, пылающих в обширном сводчатом камине, все-таки не могли обогреть это помещение, до того огромное, что даже необъятная четырехспальная кровать, царившая на возвышении в центре, казалась маленькой. Окна были плотно зашторены, так что ветер, завывавший снаружи, в окружавшем дом парке, сюда доносился лишь долгими, едва слышными вздохами, но потоки ледяного воздуха непрерывно шевелили тяжелые занавеси. Над камином висел портрет; пляшущие языки пламени в камине да свечи в канделябрах скупо освещали портрет и небольшое пространство, а дальние уголки зала поглощала тьма.

В этом пятне света у камина собрались шестеро. Старик — хозяин дома в просторном кресле, обложенный многочисленными подушками, от ног до пояса укутанный в меховое одеяло; его управляющий; эконом, приглашенный в качестве свидетеля; домашний капеллан, совершающий брачную церемонию; жених с невестой, впервые увидавшие друг друга за десять минут до начала церемонии.

— …Соблюдая заповеди Господни… в благочестии… для взаимной любви, помощи и утешения, как повелел нам Господь Бог наш…

Невеста задрожала, стараясь подавить нарастающий вопль протеста. Повелел Господь Бог! Нет, не Бог, а этот вот полусумасшедший деспот, сэр Чарльз Кел-шелл, ее дед, во имя сжигавшей его всю жизнь ненависти. И никакого взаимного утешения не ждет в таком браке ни ее, ни незнакомца, которому пришлось заплатить, чтобы он женился на ней.

Она украдкой бросила взгляд на молодого человека, но чтобы увидеть его лицо, вынуждена была поднять голову, хоть и отличалась высоким ростом. Перед нею на фоне окружающего мрака четко вырисовывался профиль с прямым носом и решительным подбородком, в уголках твердо очерченных губ затаилось безрассудство, глаза смотрели прямо перед собой, светлые с золотистым отливом волосы гладко зачесаны и на затылке перевязаны широкой черной лентой. На всей наружности лежал отпечаток этакой небрежной элегантности, и если бы ей не сказали, то и в голову бы никогда не пришло, что каких-нибудь две недели назад он пребывал в Ньюгейтской долговой тюрьме. «Жених достаточно красив для любой женщины, — равнодушно заявил дед. — Почитай это за счастье, милая. Я легко мог бы выдать тебя за какого-нибудь старика или урода.» Но она не обольщалась. Сэр Чарльз нашел ей молодого и красивого мужа по одной-единственной причине: от этого союза должны родиться дети, законные наследники столь ревностно оберегаемого богатства.

— …и остави все прочия… — И вновь из груди рвался молчаливый вопль протеста — мятежной кульминации всей ее жизни, полной бесплодного бунтарства. На сей раз крик едва не сорвался с губ, и сорвался бы непременно, если бы не пристальный взгляд сэра Чарльза. Выцветшие голубые глаза, утонувшие в желтой морщинистой коже, — но при этом до нелепости живые, сверкающие — предупреждали ее, что очередной бунт закончится тем же, чем и все предыдущие: униженным поражением.

— …в горе и в радости, в богатстве и бедности… — Он-то разбогатеет, этот нищий, которого купил дед. Разбогатеет сначала на ее отнюдь не маленьком приданом, а потом, после смерти старика, и на всем поместье и состоянии Келшеллов. Неудивительно, что он согласился на такую бесчестную сделку. Словно со стороны слышала она свой голос, дающий согласие, произносящий пустые, ничего не значащие обеты любить, почитать, слушаться.

— Сим кольцом брачую тебя… — Тонкий золотой ободок становился кандалами, приковавшими ее к будущему, выбранному для нее сэром Чарльзом; будущему, в котором ее собственные надежды, мечты, опасения в расчет не принимались, да и когда они вообще что-нибудь значили для него? И сама она чем была, как не пешкой в этой нескончаемой игре в ненависть и месть?

— …и предаюсь тебе душою, телом и всем своим земным достоянием… — Теперь ей хотелось истерически расхохотаться, ибо ей ли в действительности следовало произносить сии слова? Ей ли, которой из-за «земного достояния», собственно, и навязали эту жалкую пародию на свадьбу, заманили в эту ловушку? Что за скрытая насмешка в обетах любви и верности, даваемых друг другу двумя чужаками. Да, пожалуй, то уж и не насмешка, а настоящее издевательство.

Капеллан провозгласил их мужем и женой, были прочитаны все подходящие к случаю молитвы, даны все необходимые благословения, и церемония, в этот холодный февральский вечер 1761 года соединившая Антонию Келшелл и Джеррена Сент-Арвана пожизненными узами, пока не разлучит смерть, завершилась.

Сент-Арван находился в престранном расположении духа, в котором почти поровну было злости, стыда и беспокойства. До самого приезда в Келшелл-Парк он и понятия не имел, что от него потребуется. В Ньюгейте к нему пришел капеллан, Эдвард Торнбери, принесший поразительное известие: сэр Чарльз Келшелл, о котором Джеррен до сей поры даже не слышал, уплатил все его долги и теперь, являясь единственным кредитором, готов аннулировать все обязательства в обмен на некую особую услугу. Услугу, по твердому ручательству мистера Торнбери, никоим образом не вступающую в противоречие с законом.

Джеррен, разумеется, преисполнился подозрений. Откуда мог старый джентльмен, по словам того же Торнбери прикованный к постели где-то в глубине Глостершира, узнать такие подробности о совершенно незнакомом человеке? Откуда, в самом деле, он вообще узнал о его существовании?

Ответ Торнбери был вполне искренним: — Я, сэр, сообщил ему все это. Я ведь родился в поместье Сент-Арван, но уехал оттуда еще во времена вашего деда. А сестра моя так и живет там, от нее-то и узнал я о ваших несчастьях. И надеюсь сослужить службу и вам, и сэру Чарльзу, в доме которого тружусь вот уж тридцать лет.

— Тогда окажите мне особую любезность, мистер Торнбери, скажите, что конкретно ваш хозяин от меня хочет.

— Сожалею, сэр, но я не волен раскрывать более того, что уже сообщил. Сэр Чарльз совершенно ясно распорядился об этом. Если вы хотите получить свободу, то должны безо всяких вопросов выполнить все требования сэра Чарльза.

После этих слов в мрачной камере, где они беседовали, воцарилось молчание. Наконец Джеррен снова обрел дар речи.

— Неужели вы говорите серьезно? Предлагаете, ничего не спрашивая, оказать неизвестную услугу незнакомому человеку, слепо доверившись его приглашению? Нет уж, благодарю покорно!

Он резко отвернулся к маленькому зарешеченному оконцу и, ухватившись за прутья, уставился на снег, слабо мерцавший снаружи в холодных зимних сумерках. Если этот Торнбери не лгун и не безумец, то открывается путь к свободе, однако в таком чуде все же имеется изъян. Должен быть. Фортуна не дарует так просто своих милостей, ничего не требуя взамен. Хотя за возможность избавиться от Ньюгейта никакая цена не может показаться непомерной! Тут раздался голос Торнбери: — Позвольте заметить, сэр, что я нахожу ваши колебания странными и никоим образом не отвечающими ни традициям вашего семейства, ни вашей собственной репутации.

— Необузданных Сент-Арванов, да? — В голосе Джеррена, снова повернувшегося лицом к капеллану, зазвучала мрачная насмешка. — Да, мы заслужили это прозвище за безрассудство и глупость, и я сам немало сделал для поддержания традиции. Однако соблаговолите удостовериться, куда это меня привело. И потому, так ли уж странно, что мне было бы желательно принять теперь какие-то меры предосторожности?

— Если сюда вас привело безрассудство, мистер Сент-Арван, то предосторожность в нынешней ситуации, скорее всего, окончательно захлопнет за вами двери. Позвольте узнать, сколько вам лет?

— Двадцать девять. — Джеррен сперва несколько удивился, но тут же рассмеялся: — Я понял! Если откажусь от предложенной сделки, сэр Чарльз попросту сгноит меня здесь.

Он умолк, словно представляя в мыслях возможное будущее. Три долгих месяца уже прошли здесь, в грязи и униженности, в полной безнадежности этого обиталища потерянных душ, поставив его почти на грань отчаяния. А теперь ему предлагают избавиться от всего этого. И новообретенная осторожность, нестойкая еще и потому, что была чужда его истинной натуре, не устояла перед искушением.

— Будь по-вашему, — он пожал плечами. — Я принимаю предложение вашего хозяина, мистер Торнбери. — Как скоро вы теперь сможете устроить мое освобождение?

— Немедленно. Не теряя ни минуты, — мистер Торнбери, резво вскочивший было со скамьи, вдруг заколебался, закашлялся и в конце концов произнес с некоторым смущением: — Есть, правда, одно условие, мистер Сент-Арван. Сэр Чарльз настаивает, чтобы вы до освобождения подписали вексель на сумму, которую он уплатил от вашего имени.

Джеррен довольно равнодушно воспринял подобное недоверие.

— Ничего не упустил! Пожалуй, сэр Чарльз Келшелл достоин немалого уважения.

Уважение длилось ровно до того момента, пока он не встретился со своим благодетелем лицом к лицу и не узнал, какой услуги от него требуют. Сэр Чарльз, которого совершенно не тронуло гневное возмущение молодого человека, не соизволил ни просить, ни спорить, а попросту поставил ультиматум: либо Сент-Арван немедленно женится на мисс Келшелл — а специальное разрешение мистер Торнбери уже получил в Лондоне, — либо возвращается в Ньюгейт. Джеррен, разъяренный, поставленный в безвыходное положение, согласился.

После соблюдения небольших формальностей сэр Чарльз отпустил остальных в свойственной ему пренебрежительно-повелительной манере.

— А теперь все оставьте меня. — Голос прозвучал особенно резко в тишине огромного зала. — Кроме вас, мистер Сент-Арван! С вами я желал бы переговорить.

Молча наблюдал он, как капеллан, управляющий и эконом покорно торопились к выходу, а потом обратил злорадный взгляд на внучку.

— А ты что медлишь? Тебя мое повеление не касается?

Он словно обращался к служанке, и пренебрежительный тон вызвал на бледных щеках девушки легкий румянец, но она ничего не ответила, а только сделала церемонный книксен, повернулась и пошла, шурша шелковыми юбками по натертому паркету. Сент-Арван ринулся было открыть дверь, но она прошла мимо него, как мимо пустого места, не удостоив даже взглядом.

Он закрыл дверь и медленно вернулся к сэру Чарльзу, снедаемый все тем же удивлением и любопытством, что и в первый момент, едва увидел старика: как это в таком ссохшемся, изношенном теле еще может теплиться жизнь. Бархатный черный камзол висел на нем складками, руки, высовывавшиеся из тонких кружевных манжет, напоминали скрюченные желтые птичьи лапы, лицо, обрамленное локонами пудреного парика, иссохшее, с пергаментной кожей, казалось, несло на себе уже печать смерти. И только в глазах, бледно-голубых, почти бесцветных, сверкала и искрилась жизнь, живые глаза на лице трупа… Этот контраст вызвал у Джеррена такое отвращение, подавить которое стоило значительных усилий.

— Очень хорошо, — произнес старик. — Прекрасно! — И трясущейся рукой вынул из-за отворота камзола свернутую трубкой бумагу. — Возьмите и бросьте в огонь!

Джеррен взял бумагу, развернул — это был вексель, подписанный им в Ньюгейте.

— Бросьте в огонь, — повторил сэр Чарльз. — Долг уже уплачен.

После минутного колебания Джеррен подчинился, но когда от бумаги остался лишь пепел, холодно произнес: I — Я выполнил вашу просьбу, сэр Чарльз. Не пора ли пояснить причины? — И спрашивая, был почти уверен, что знает ответ. Поджидая невесту, он озабоченно раздумывал, какое же у нее может обнаружиться уродство. Но Антония Келшелл оказалась редкостной красавицей, с фигурой и статью греческой богини. Поток волнисто-блестящих черных волос струился, обрамляя горделивое овальное лицо с огромными черными глазами и трагическим ртом — то была мрачная, совершенно не английская красота, никогда раньше им не виданная. Так что оставалось только одно правдоподобное объяснение. Богатые титулованные джентльмены не выдают внучек за незнакомцев впопыхах и в полной тайне, если на то не имеется наисрочнейшей, не терпящей отлагательства причины.

Сэр Чарльз медленно кивнул: — Вы можете узнать причину, Сент-Арван — теперь. Это — убийство!

Слово со всей своей ужасающей многозначительностью упало в полной тишине, но Джеррену показалось, что отзвук его многократно отразился от гулких стен. Он оторопело уставился на сэра Чарльза, смотревшего с сардоническим пониманием.

— Вы-то, конечно, вообразили, что я пошел на все, чтобы вашим именем прикрыть грех и дать его чьему — то ублюдку, — презрительно заметил он. — Успокойтесь, Сент-Арван! Невеста целомудренна, хотя мне приходилось быть все время настороже.

— Что ж, приятно слышать, — Джеррен поддержал иронический тон. — Позвольте, однако, заметить, что мне такое объяснение показалось бы более достоверным, нежели предложенное вами.

— Убийство! — настойчиво повторил Келшелл. — Убийство двадцатилетней давности, до сих пор неотмщенное. — Трясущейся рукой он указал на портрет, висевший над камином, слабый голос дрожал от клокочущих в груди чувств. — Сын мой! Мой Энтони, жестоко убитый в двадцатидвухлетнем возрасте! Убитый потому, что был моим наследником! Но я обманул убийцу и, прежде чем умереть, обману еще раз.

Джеррен бросил взгляд на портрет — белокурый юноша с безвольным, словно бы чуть обиженным лицом и с такими же как у сэра Чарльза, пронзительно-сверлящими, но еще более бесцветными глазами. Сомнений нет — старый Келшелл ненормален. Само безумие смотрит из этих жутких глаз, да и никакой нормально мыслящий человек не смог бы создать подобную фантастическую ситуацию. В мозгу Джеррена забрезжил уже какой-то намек на разгадку всего происходящего, но многое еще по-прежнему приводило его в недоумение.

— Позвольте, сэр, убедиться, что я правильно понял, — сказал Джеррен. — Ваш сын, говорите, был убит кем-то, кто надеялся извлечь из убийства выгоду, но наследство, принадлежавшее Энтони Келшеллу, перешло к его дочери, о существовании которой убийца, предположим, не подозревал. А за ее жизнь вы не боитесь, особенно теперь, когда престарелый возраст не позволяет вам быть защитником?

Бушующие в груди старика чувства, казалось, поутихли. Он насмешливо смотрел на Джеррена, трясясь от странного беззвучного смеха.

— Нет, Сент-Арван, не боюсь. Опасность отныне угрожает не Антонии, а вашей жизни.

— Моей? — Несмотря на замешательство и гнев, Джеррен даже засмеялся. — Святые угодники! Так вот, значит, зачем вы обманом заставили меня жениться? Чтобы отвести опасность от нее?

— Нет! — Еще одна молниеносная перемена в настроении, ядовитое презрение наполнило шелестящий голос и сверкающие глаза. — Ее безопасность заботит меня не более, чем ваша, и лишь постольку, поскольку оба вы нужны для достижения моей цели. Более всего я заинтересован в том, чтобы ни пенни из моих денег не попало в руки Роджера Келшелла.

— Роджера Келшелла? — недоверчиво переспросил Джеррен. — Так вы его подозреваете в убийстве сына?

— Я не подозреваю, а знаю, что он виновен, — последовал резкий ответ. — Вы знакомы с ним?

Джеррен пожал плечами: — Едва ли. Шапочное знакомство с его сыном, Винсентом.

В необычных глазах старика на мгновение появилось какое-то странное выражение, неясный блеск, потом морщинистые веки опустились. Сэр Чарльз протянул скрюченную лапу и позвонил в серебряный колокольчик, стоящий на столике рядом.

— Сейчас я очень устал, но завтра мы вернемся к нашей беседе. — Он опять затрясся в зловещем беззвучном смехе. — Можете идти, Сент-Арван. Невеста ждет.

Антония, так поспешно выставленная дедом, медленно шла в библиотеку, находящуюся в западном крыле дома. Большинство гостиных Келшелл-Парка были заперты, ибо вот уже пять лет, как сэр Чарльз не покидал спальни, хотя даже много раньше и сам не ездил со светскими визитами, и гостей не принимал. Так что большую часть времени его внучка проводила в библиотеке или в маленькой гостиной, она же классная, на третьем этаже.

Библиотеку она выбрала не случайно. Первой мыслью было: поискать убежища в своей гостиной, но эта комната, да еще соседняя с ней спальня были единственным местом в огромном доме, где Антония могла найти уединение, где могла считать себя «дома», поэтому самая мысль о том, чтобы привести туда незнакомца, ставшего отныне мужем, наполнила ее отвращением. Другую же мысль — что благодаря плану сэра Чарльза Сент-Арван теперь имеет право входить в любую комнату — она постаралась запрятать как можно дальше. Задерживаться на этой мысли означало поддаться зарождающейся в душе панике, а именно свой страх Антония решила не показывать ни в коем случае.

Войдя в библиотеку, она подошла к камину, остановилась посмотреть на танцующее пламя и тут поняла, что это единственный в комнате источник света; она со злостью дернула шнурок звонка. Когда лакей явился на вызов, властно приказала: — Почему в комнате темно? Немедленно зажечь свечи. Все, какие есть.

Он зажег от каминного огня тоненькую свечку и пошел вдоль стены, а Антония, устроившись у камина в вольтеровском кресле, наблюдала, как зажигались свечи, постепенно освещая книги и картины, и старалась при этом не обращать внимания на многозначительные, любопытные взгляды слуги. Все слуги в Келшелл-Парке внешне были почтительны с Антонией, но, поскольку хорошо знали истинное отношение к ней деда, то тем или иным способом непременно умудрялись дать ей это понять. И теперь, можно не сомневаться, злорадно обсуждали ситуацию, в которой она оказалась.

Слишком взволнованная, чтобы сидеть на месте, Антония, едва лакей ушел, поднялась и стала без устали ходить по комнате. Происшедшее вечером своей нереальностью напоминало назойливый кошмар. Нет, невозможно вот так просто оказаться замужем, на всю жизнь соединенной с человеком, о чьем существовании она узнала всего час назад. Однако кольцо на пальце, этот символ тирании, от которой теперь никогда не освободиться, было вполне реальным. Жить деду оставалось недолго, но он все же сумел заставить ее выйти за выбранного им человека, и теперь мечтам, лелеемым в последнее время, мечтам о побеге к свободе и счастью, уже никогда не суждено сбыться.

Дверь неожиданно распахнулась, и вслед за лакеем, недавно зажигавшим здесь свечи, в комнату вошел Сент-Арван. Резко обернувшись, Антония уловила на лице уходящего слуги ухмылку, и владевший ею страх перешел в гнев. Она метнула в Джеррена взгляд, полный такой яростной ненависти, что он, хоть и ожидал некоторой враждебности, невольно отшатнулся. Потом отвернулась и сделала вид, что поглощена выбором книги среди томов, расставленных по стеллажам вдоль стен. Джеррен остановился у камина, задумчиво рассматривая ее. И, когда молчание явно затянулось, тихо заметил: — В какую же дьявольски нелепую ситуацию попали мы с вами, мадам. Полагаю, не стоит надеяться, что вам о причинах всего этого известно больше, нежели мне?

На минутку ему показалось, что она даже не собирается отвечать. Но потом все же последовал презрительный ответ: — Можете не сомневаться! Ведь одним из условий вашей сделки с сэром Чарльзом, полагаю, было «Без вопросов?» Или же нет?

Он даже вздрогнул.

— Так вы знали об этом?

Антония взяла с полки книгу и наконец повернулась к нему лицом. Глаза их встретились, и взглядом, выражавшим пренебрежение, она окинула его с ног до головы, остановившись на лице, и сделала жест, полный такого же пренебрежения.

— Довольно странный опыт. — В голосе был лед. — Не сомневаюсь, что мало кому из женщин достаются мужья, выкупленные из Ньюгейтской тюрьмы.