2
Второй игрок
У Бретта Палмера чувство, что он единственный чернокожий на стадионе. Это странно, неприятно, давно он такого не испытывал — чувство, что он тут лишний или просто какой-то чудик, и ему никак не удается от него избавиться.
Он говорит об этом Крейгу, пока они маневрируют в толпе, и Крейг громко хохочет. Крейгу легко смеяться: он весит больше девяноста килограмм, и кожа у него белее снега. Он голосовал за то, чтобы вновь сделать Америку великой. Кроме того, он уже немного протрезвел от выпивки, которой Бретт его накачивал в «Hooters».
Нет, не накачивал. Угощал. Шотами в честь дня рождения. Егермейстером и текилой. Всякой дрянью.
Крейг отлично смотрится в своем джерси оверсайз, и любой может это подтвердить. Оно почти полностью голубое, в цветовой гамме команды, и обтягивает его плечи. Бретт чувствует себя тощим в своей. Дохляк, как говорили они в старшей школе. Рост у него больше ста восьмидесяти, и старшая школа давным-давно позади, но он практически ощущает коленями в джинсах подол джерси. Да он знает, что все это у него в голове, так же как и ощущение собственной черноты, и все же ему никак не удается избавиться от этих странных предчувствий. Это должен был быть их вечер, но он чувствует себя на взводе и не в своей тарелке.
— Расслабься, придурок, — говорит Крейг. — Ты же раньше любил хоккей.
— И сейчас люблю. Просто говорю тебе: посмотри вокруг, это игра белых парней.
— Знаешь, как называется это дерьмо? — У Крейга в руках оказывается один из огромных пенопластовых пальцев, и он тычет им в лицо Бретту. — Расовые предрассудки. Что ты будешь делать, когда у вас с Келли наконец-то появится парочка милых детишек смешанной расы? Будешь сверять каждого ребенка с таблицей цветов перед тем, как решить дать ему гребаный баскетбольный мяч или хоккейную клюшку?
Бретт ловит пенопластовый палец и направляет его на Крейга.
— Почему бы тебе не сесть на это?
Крейг снова хохочет.
— Держу пари, ты бы все отдал, чтобы на это посмотреть, правда, сладенький?
— В твоих мечтах.
Они подходят к ближайшему киоску в вестибюле, и Крейг достает бумажник рукой, свободной от пенопласта.
Бретт хватает его за локоть.
— Я сам заплачу.
— Да иди ты. Ты купил билеты.
— И что с того? — Бретт шлепает пластиковой картой по прилавку. — Какой смысл в работе, если парень не может побаловать своего друга на его сороковник?
— Эй, полегче! — Крейг прочищает горло и подмигивает молоденькой девушке за стойкой. — Вы должны простить моего приятеля. Он хотел сказать тридцатник.
Она отвечает застенчивой улыбкой. Все женщины улыбаются Крейгу. Сколько Бретт помнит, они делали так всегда.
Самое дешевое пиво — «Миллер лайт» в банках, по 11 баксов за штуку. Бретт заказывает шесть — столько, сколько они смогут унести, и старается не дернуться, когда девушка прикладывает к экрану его «Мастеркард». Обычно он очень скромен в расходах и в уме уже машинально подсчитывает цифры. Вдобавок к пиву билеты, которые обошлись почти в четыре сотни, потом крылышки в «Hooters», и этот вечер превращается в один из самых дорогих в его жизни. Именно поэтому он продолжает говорить себе, что не может пойти на попятную, когда придет время. От этой мысли желудок сжимается.
Все, что он может сейчас сделать, — это ждать, когда наступит момент, и надеяться, что он сообразит, что сказать, когда это случится.
Сегодня он должен сделать то, чего ждал очень долго.
У них места в двухсотой секции, откуда открывается отличный вид на весь огромный «Медисон Сквер Гарден», и атмосфера здесь просто невероятная. Им с трудом удается затолкать пиво под складные сиденья, и Бретт почти упирается коленями в голову парня, сидящего впереди, но стоит потерпеть тесноту ради одного вида. Запах свежего льда, его прохлада почти отрезвляют. Голубой свет прожекторов танцует по нетронутой поверхности под саундтрек бунтарской мужественности — AC/ DC «Ярость против машин», «Белые зомби», а затем наступает очередь гимнов города, когда двадцать тысяч голосов подвывают «Нью-Йорк, Нью-Йорк» и «Нью-Йорк — состояние души» Билли Джоэла. От этого просто захватывает дух.
— Черт возьми! — Крейг хлопает Бретта по спине ладонью размером с лопату. — «Рейнджеры» против «Дьяволов» в гребаном «Гардене»! Сколько мы говорили про это?
— Давно, чувак.
— Вечность! Ты чертовски хороший парень, Бретт, ты знаешь это? Я не часто такое говорю, но это так.
— Ах, да ладно… — Бретт пожимает плечами, но улыбается от уха до уха и достает телефон из кармана. На экране сообщение от Келли — она просит его вести себя хорошо и как следует повеселиться. Конечно, она шутит; можно подумать, он хоть раз в жизни плохо себя вел, не говоря уже о девяти годах их совместной жизни. Вместо ответа он делает фото катка, загружает в социальную сеть, отмечает игру и Крейга Уилсона, и на телефон Крейга приходит оповещение.
Крейг видит оповещение и хмыкает.
— Эх, вот дерьмо. Теперь никаких шансов взять больничный на понедельник. Придется работать в свой сороковой день рождения, мужик. Просто зашибись. Не думал, что они заставят нас работать в праздник, даже если это всего лишь день Мартина Лютера Кинга.
Улыбка Бретта слегка увядает. Он подозревает, что это, возможно, последняя его искренняя улыбка на сегодняшний вечер.
— У тебя останется еще целый день завтра, чтобы полечиться от похмелья. К тому же Кирк может надрать тебе задницу, если ты пропустишь еще один день.
— Кирк может отсосать. Еще немного — и я этого мудака урою.
Бретт ничего не отвечает.
Свет гаснет, очередная кричалка «Вперед, Рейнджеры!» затихает, и для первого торжественного вбрасывания шайбы диктор объявляет почетного гостя: это женщина в инвалидном кресле, ветеран, удостоенная наград и побывавшая в трех командировках с Корпусом морской пехоты США.
— О, чувак! — Бретт следует примеру остальных зрителей и тоже поднимается с места. — Ненавижу эту часть.
— Бедная сучка присела поссать над миной, — тихо бормочет Крейг, стараясь, чтобы это не услышали окружающие. — Пользуйся своими ногами, пока можешь.
— Я знаю, знаю, это просто… Мне как-то не по себе из-за этого.
— Не по себе? Это называется служить своей стране, придурок. Сражаться за то, чтобы мы с тобой пили это пиво. Что-то я не вижу, чтобы ты собирался возглавить в ближайшее время атаку на Фаллуджу.
— Эй, — шепчет Бретт. — Я поучаствовал в серьезной передряге. Ты говоришь с парнем, который противостоял Тренту Нолану в восьмом классе, помнишь?
— Я помню, как мне пришлось вытаскивать тебя из-под глыбы-полузащитника, прежде чем он отправил бы тебя в больницу, если ты это имеешь в виду.
Бретт кривит губы в улыбке, но в ней больше нет теплоты.
— Это была последняя драка, в которой я участвовал в своей жизни.
— Серьезно? — Крейг выгибает бровь. — У нас не всегда есть роскошь выбора, приятель.
Ветеран запевает гимн, слова бегут по экрану, и Крейг бьет себя в грудь поролоновым пальцем, вколачивая каждое слово.
— Скажи, видишь ли ты сейчас в свете зари то, что мы так гордо приветствовали на закате?
Бретт вторит, но мысли заняты предстоящим разговором. Он знает, что его ждет горькая ночь. Время пришло. Сердце готово разорваться.
В любом случае, с каждым мгновением приближается конец их тридцатилетней дружбы, а Крейг ни о чем не догадывается.
Бретт тянется вниз за очередной банкой пива, когда все добропорядочные американцы садятся обратно на свои места.
Они ревут все как один, весь стадион, и игроки выходят на лед вереницей сверкающих смертоносных лезвий.