— Будь осторожен.
Взмыли вверх подхваченные ветром полы сливового хаори. Мацумото закружил в странном танце, и Кента готов был поклясться, что раскрытый веер в его руке оставляет за собой мерцающий след. Это и есть ки? Кента стыдился своей слабости, того, что вынужден прятаться, пока кто-то рискует за него жизнями. Хизаши заставил онрё взвыть от ярости и боли, ее слепой взгляд нашел его, но что-то не давало злому духу приблизиться. Вот Хизаши прижал два пальца к губам и, застыв на месте, зашептал заклинание. Теперь Кенте многое стало понятно, но многое еще больше запуталось.
Прогнав сомнения, он все-таки вышел из круга.
Онрё вскинула голову, почувствовав его. Тело вмиг наполнилось тяжестью, но Кента не отступил. Его придавливало к земле чувством вины, сожаления и печали, они превратились в нити, что привязали его к мстящему духу. И все же Кента собирался бороться если не с ней, то хотя бы с самим собой.
Мацумото широко развел руки, и онрё забилась, будто пойманная в силки.
И в тот же миг все вокруг наполнилось ярким светом и шумом, словно кто-то вспорол кокон, в который они были завернуты все это время. Кента прикрыл глаза рукой, а когда снова смог видеть, обнаружил, что их окружили люди в одинаковой черно-красной одежде, у всех за пояс были заткнуты мечи, а напротив выставленных ладоней зависли бумажные полоски талисманов-офуда. То, что поначалу звучало неразборчивым шумом, оказалось словами заклинания, и несколько голосов сливались в один.
Они были на площади, словно и не плутали по городу, и все оставалось прежним, кроме одного — призрачной фигуры онрё, окутанной черным дымом. Мацумото не было, и Кента принялся искать его взглядом, но нашел лишь Мадоку и жмущуюся к нему заплаканную Умэко.
— Разойдитесь! В сторону! — раздался отчаянный крик, и толпа испуганных зрителей расступилась, выпуская на открытое пространство седого мужчину, в котором Кента узнал хозяина рёкана, господина Танаку. Он со стоном упал на колени и протянул руки к плененному духу.
— Тэруко! Как же так, Тэруко!..
Он безутешно заплакал, но никто ничего не понял, наверное, кроме Кенты. Он хотел было подойти к Танаке и успокоить, но за ним возникли двое дзисинцев и приставили мечи к его шее. Он не сопротивлялся, только безмолвно протягивал руки к тому, что когда-то было душой его дочери.
— Я не хотел так, — услышал Кента тихий голос. — Я не знал, что так будет…
Вокруг онрё собралось кольцо из вспыхнувших золотистым светом талисманов, оно сжималось и сжималось, пока не превратило злой дух в дымчатую сферу с потрескивающими в ней багровыми искрами-молниями. Один из оммёдзи вышел вперед, и сфера приземлилась ему на ладонь, после чего оказалась в тканевом мешочке с вышивкой в виде двух сражающихся тигров — гербом Дзисин.
— Вы трое, — высокий неприветливый оммёдзи ткнул в Кенту и Мадоку с девушкой ножнами, — не покидайте город пока. С вами был кто-то еще?
— Был… — начал Мадока, но Кента решительно его перебил:
— Было темно и страшно, — сказал он, — но мы больше никого не повстречали.
Мадоке хватило сообразительности не разоблачать его обман, а Умэко при виде родных, кинувшихся к ней сквозь оцепление Дзисин, казалось, вообще позабыла обо всем на свете от облегчения. Кента смотрел строгому дзисинцу в глаза и ждал, когда тот поймет, что его обманывают, но к нему подошел товарищ и мягко тронул за локоть.
— Сакурада, идем. Оставь детей в покое, ты их пугаешь.
Ножны опустились, и Кента украдкой перевел дух.
— Хорошо, — кивнул названный Сакурадой. — Празднуйте дальше.
Однако даже с уходом оммёдзи веселье не вернулось на площадь. Может, людям, живущим под боком у величайшей школы оммёдо и экзорцизма, и не в новинку такие зрелища, Кенту оно выбило из колеи. Он положил ладонь на бешено стучащее сердце и спросил себя: зачем он солгал?
Потому что Хизаши не хотел, чтобы о нем узнали.
Потому что он помогал Кенте, хотя не обязан.
Потому что у него есть тайна, и Кента по себе знал, что она наверняка печальна.
— Эй, Куматани! — услышал он голос Мадоки Джуна и поспешил прочь. В рёкан. Туда, где, он верил, еще успеет увидеть Мацумото Хизаши.
По комнате гулял сквозняк, жаровни давно растеряли свое тепло, и о недавней духоте напоминал лишь легкий запах тлеющих углей. Оба футона были убраны, и казалось, здесь никогда никто не останавливался.
Кента тяжело дышал после долгого бега, и шум дыхания был единственным звуком, что нарушал тишину. Мацумото ушел, оставил наедине с его вопросами, унося с собой свои секреты. Кента так и стоял на пороге, не входя внутрь, но и не зная, куда пойти дальше, как что-то холодное коснулось лопаток и надавило, толкая вперед.
— Если собрался войти, входи, — проворчал за спиной голос Мацумото. — Я не змея, чтобы проскользнуть мимо тебя.
Кента посторонился, и Хизаши внес в комнату поднос с дымящимся чайником и двумя чашками. Поставил на стол и обернулся.
— Так и будешь стоять?
— Я не сказал оммёдзи, что ты был с нами, — зачем-то сразу сообщил Кента. Хизаши перекинул волосы с плеча за спину и невозмутимо ответил:
— Лгать нехорошо, ты же в курсе?
— Если бы я сказал правду, они бы… — начал Кента, но наткнулся на насмешливый взгляд Хизаши.
— Вот ты смешной, — фыркнул он. — Еще скажи, решил защитить меня от Дзисин. Только вот мне защита не нужна, все равно завтра я сам приду к ним, чтобы стать их учеником. Забыл?
Кента почувствовал себя глупо: не говоря прямо, что не хотел дать оммёдзи узнать, что Хизаши — ёкай, он и правда как будто нес околесицу. Мацумото верил, что отлично скрывает свою суть, и в этом даже было что-то милое.
— Почему ты улыбаешься? — насторожился Хизаши.
— Просто так. Рад, что все закончилось. Только я не понимаю, как так вышло, что онрё ослепла и преследовала тех, кто отведал данго из той лавки с фестиваля. Если, конечно, все именно так.
— Вот ты мне и скажи. Будущий ученик оммёдзи должен уметь разбираться в людях.
Кента стушевался под его немигающим взглядом. В городе, среди множества людей, в Мацумото все реже проступали нечеловеческие черты, вероятно, он становился еще осторожнее и осмотрительнее. Так все-таки кто же он? С кем Кента разделил один зонт в дождливый месяц хризантем?
— Ты много путешествовал, должно быть, можешь дать мне несколько уроков, — сказал Кента и остался доволен тем, как удачно вывернулся из положения. Пальцы Хизаши чуть дрогнули, всколыхнув поверхность чая в чашке.
— Тогда давай начнем с начала, — предложил он. — Но перед этим не будешь ли ты так добр развести огонь? Холодно.
Кента подчинился и пока возился с угольями, Хизаши неторопливо рассуждал вслух:
— У Танаки была дочь, Тэруко. Когда я наведывался сюда прежде, она была замужем за юношей из семьи зажиточных торговцев и родила ему сына, но продолжала помогать отцу в рёкане. Но вот прошло совсем немного времени, и мы узнаем, что Тэруко мертва. Полагаю, отец ее был безутешен. Я прав?
Кента на миг прервал свое занятие — раздувание огня круглым веером — и обернулся.
— Да, ты прав. Смерть ребенка очень огорчает родителей.
— Я тоже так подумал. Тогда дальше все могло быть следующим образом: Танака настолько впал в отчаяние, что решил наказать тех, кого винил в смерти своей дочери. Но что-то вышло из-под контроля, и онрё потеряла своих истинных жертв.
— Но почему тогда не предположить, что онрё появилась сама собой, обидевшись на тех, из-за кого погибла?
— Я думал об этом. Меня смутила ее слепота. Онрё — злые духи, они не страдают человеческими недугами, а Тэруко, насколько я помню, не жаловалась на зрение при жизни.
Кента задумчиво помахивал веером, сидя на коленях возле жаровни. Мацумото Хизаши говорил складно, а знаний, чтобы усомниться в его правоте, у Кенты не хватало, да и в своем умении разбираться в людях он тоже с некоторых пор разочаровался. Однако же ему не хотелось верить, что Танака способен на такую изощренную месть.
— Вина семьи мужа была доказана? Отчего умерла Тэруко? — спросил он.
— Не знаю. Насколько мне известно, большинству людей плевать на справедливость, у каждого она исключительно своя. Если Танака верил, что та семья свела Тэруко в могилу, то никто бы его не разубедил.
Кента посмотрел на пышущие жаром угли и горько усмехнулся. Да, он знал, что убежденные в чем-то люди не способны услышать голос разума. И именно поэтому он решил больше никогда не винить кого-то до тех пор, пока груз доказательств не заставит его.
— Горе и правда может сделать человека глупцом, — сказал он тихо. — Но злодеем? Господин Танака не показался мне таким.
— Ты слишком наивен.
— Тогда скажи, как простой человек, владелец рёкана, смог сделать из своей мертвой дочери онрё и заставить ее охотиться на людей?
— Ты же сам говорил о тех сладостях…
— А если я ошибся?
Их взгляды встретились, и Кента быстро отвел свой в сторону, не хотел, чтобы Хизаши еще больше разочаровался в нем.
— Ты не ошибся!
Этот голос принадлежал не Мацумото.
Седзи распахнулись с громким шорохом, и на пороге комнаты возник запыхавшийся Мадока Джун.