— Доброй ночи, дедушка! — поздоровался Кента. — Позволишь ли погреться у твоего костра?
— А чем докажешь, что ты не какой-нибудь зловредный обакэ [Обакэ — общее название для монстров, призраков или духов в японском фольклоре.]?
— Но я не обакэ, я человек.
Старик прищурился, покачал головой и кивнул.
— Тогда садись, не-обакэ, огня на всех хватит.
Кента присел напротив и полез в котомку, достал оставшиеся окономияки и пирожки из клейкого риса, разделил пополам и протянул старику.
— Угощайтесь, дедушка. Это готовила моя мама, очень вкусно.
— Теперь точно верю, что ты не обакэ.
— Почему же?
— Ни ёкай, ни демон не стали бы делиться пищей с такой развалюхой, как я. — Старик крякнул и откусил разом большую часть лепешки, шустро задвигались беззубые челюсти. — Старый Исао много дорог прошел, разное повидал.
— Получается, когда вы пустили меня к огню, вы сомневались? — спросил Кента.
— Сомневался. Только в мои годы смерти бояться глупо. Да и что со старика взять? Разве что мусор.
Тут Кента обратил внимание на объемную котомку в тени, к которой сверху привязан был потрепанный зонтик. Старик Исао заметил его интерес.
— Я, знаешь ли, живу тем, что собираю ненужные вещи и продаю там, где они нужнее. Но этот зонтик никому не приглянулся, совсем он изодранный, от дождя не защищает, а зачем зонт, коли от него толку нет? Думаю выкинуть, да…
Костер выбросил в ночное небо порцию ярких рыжих искр. От него по телу расползалась приятная сонная истома, глаза слипались, и все же Кента не мог отвернуться от зонтика, обреченного на печальную судьбу ненужных вещей. Он и правда был стар, настолько, что внутри уже начались изменения. Кента еще не стал оммёдзи, но видел ясно с самого раннего детства, и сейчас, в отличие от старьевщика, знал, что потрепанный зонт на его котомке в шаге от того, чтобы стать цукумогами [Цукумогами — духи оживших старых вещей, получаются из артефактов при достижении ими определенного возраста (чаще всего, 100 лет). Есть очень много разновидностей цукумогами.]. Кента, будучи ребенком, уже один раз видел каса-обакэ [Каса-обакэ — цукумогами, получившийся из ожившего зонтика.], и вид прыгающего на одной ножке ёкая совсем не показался ему веселым, наоборот, в его единственном глазу Кенте тогда почудилась тоска.
— А мне нравится этот зонт, продайте мне.
Старик удивился, даже перестал жевать.
— На кой же он тебе, мальчик?
— Я… починю его. Мне еще долго идти, вдруг погода испортится, а я без зонта.
— Э… — протянул Исао. — Неловко как-то за такой хлам что-то брать. Забирай так, да и окономияки у тебя отменные, похожи на те, что моя жена готовила.
Кента посмотрел на слабое довольное сияние вокруг зонтика и убедился: он поступил хорошо.
— Куда путь держишь, мальчик? — спросил старьевщик, протягивая ему приобретение.
— Иду поступать в школу оммёдо и экзорцизма.
— О! Это в какую же?
— Еще не решил. В какую-нибудь да возьмут.
— Э, не, мальчик, так дела не делаются. Давай-ка старый Исао расскажет тебе, какие школы оммёдо знамениты в Ямато, а ты ешь и слушай. Глядишь, и сообразишь для себя чего.
Кента скрестил ноги и устроил на коленях зонт, невольно погладив перед этим выцветшую бумагу. Исао прокашлялся и начал:
— Лет двести назад никаких школ и в помине не было. Оммёдзи тогда держали ответ только перед людьми и своим учителем, чей опыт и знания перенимали с детства. Такой учитель, говорят, брал не более двух-трех мальчиков, зато воспитывал из них настоящих мастеров. А после весь мир оммёдзи раскололся на три великие школы — Дзисин, Фусин и Кёкан. Дзисин и в этом были первыми, именно они по праву сильного, одолевшего кровожадного демона в честном бою, отстроили себе школу на священной горе Тэнсэй и стали учить одаренных юношей экзорцизму, потому всем сейчас известно: завелась нечисть какая, надо идти в Дзисин, у них с ёкаями разговор короткий. Вторая школа зовется Фусин, в народе их еще прозвали черными судьями. Фусин предпочтут сначала разобраться, в чем дело, а уже после помогать, да вот только не каждому так повезет, потому как если человек сам повинен в своей беде, то сам с ней бороться и должен. Ну а не осилит… Так на то воля богов. Зато император благоволит Фусин, а дворяне с чиновниками их побаиваются.
А есть третья школа из тех, что зовутся тремя великими или тремя первыми. Это Кёкан. Никому о ней ничего доподлинно неизвестно, кроме одного — что к людям, что к ёкаям они относятся одинаково, хороших привечают, дурных прогоняют. Найти их школу можно только с чистым сердцем и добрыми намерениями. Если есть в тебе злоба на ёкаев или на людей, не пропустят к воротам, хоть ты год вокруг ходи.
— Такие вот дела, — подытожил Исао и зевнул. — Парень ты, вижу, неплохой. Вот и делай выводы, что тебе ближе — сила, разум или чувства.
— Сила, разум, — повторил Кента задумчиво, — или чувства.
— Все одно идти тебе еще дней пять, все решишь, не безголовый вроде.
Помолчал немного, а после развязал тесьму на своей безразмерной котомке.
— А хочешь, предсказание вытяни, — предложил он вдруг и достал поцарапанный футляр, покрытый полустершимся красным лаком. Внутри со стуком перекатывались гадальные палочки. — Отплачу тебе за компанию и за еду.
— Так вы предсказатель? — удивился Кента. К ним бродячие гадатели забредали изредка, но мама их недолюбливала и никогда не подпускала к дому.
— Ну какой я предсказатель! — хрипло рассмеялся старик. — Так, чему только не научишься за долгий смертный век.
Он протянул футляр Кенте. Тот недолго сомневался и, загадав про себя вопрос, взял его из морщинистых рук и трижды встряхнул. Бамбуковые палочки внутри трещали, сталкиваясь. Кента с неожиданным трепетом открыл крышку и достал одну палочку наугад.
— Та-а-ак… Что там у нас? — пробормотал Исао и, порывшись в вещах, сунул Кенте неровно оборванный клочок бумаги. — Прочти, но мне не говори. Настоящие предсказания, они тишину любят.
Кента поднес листок ближе к огню и пробежался взглядом по столбикам иероглифов.
— Стихи?
Он прочитал их про себя и недоуменно нахмурился.
«Под одним зонтом
В дождь месяца хризантем.
Горькая сладость».
Он посмотрел на зонтик на своих коленях. Должно быть, сами боги указали ему на костер старьевщика, чтобы он запустил цепочку, которая приведет… Кента улыбнулся — вот бы она привела его к другу, с кем можно будет разделить и горе, и радость жизни оммёдзи. Задумавшись, он не заметил, как листок выскользнул из пальцев и мгновенно сгорел в огне.
— Не печалься, — утешил старик, — ведь главное же не бумажка. Но вижу, что тебе и без предсказания тяжко. Хочешь, облегчи душу, все равно наутро разойдемся своими путями.
От стихотворения остался только пепел, да и он уже перемешался с золой. Кента горько усмехнулся.
— Я иду учиться оммёдо не по своему желанию, а по необходимости. В моей деревне случилась болезнь, и мы в святилище помогали людям и искали причину недуга. И когда мы ее узнали…
Кента замолчал. Несправедливость душила, как озлобившийся дзятай [Дзятай — вид цукумогами, оживший пояс от кимоно, считается, что он может по ночам душить людей.], но Кента очень старался простить тех, с кем рос бок о бок. Все ошибаются — и он, и они тоже.
— Люди обвинили тебя?
— Нет. Это я обвинил, не разобравшись.
— Не ошибаются только небожители, да и то… — старик вздохнул. — Что нам, смертным, о том известно?
— Если мы не будем верить в божественную справедливость, то во что тогда?
— В себя, мальчик, в себя.
Кенте это не очень понравилось, но он решил не перечить старому человеку. Медленно догорал костер, все ниже и ниже трепетали рыжие всполохи, пока не остались лишь те робкие язычки, что продолжали упорно облизывать почерневшие угли. Исао уже заснул сидя, по-стариковски всхрапывая и чуть покачивая седой головой. Кента мучился дольше, все раздумывая над тем, как принял его мир за пределами деревни и родного святилища. Пока получалось, будто не очень хорошо, но он встретил доброго человека, погрелся у его костра и разделил с ним трапезу, получил шанс избавить старый зонт от перерождения, а еще предсказание, хоть и пока непонятное, однако не сулившее вроде ничего страшного.
Довольный получившимся итогом, Кента заснул крепким сном.
А наутро от ночного знакомства остались только остывшая зола и дырявый зонт. Старьевщик ушел, не попрощавшись, и Кента мысленно пожелал ему удачного пути, сам же продолжил свой. Сон принес не только отдых телу, но и ясность рассудку — Кента проснулся со знанием цели.
Он идет в школу Кёкан!
На третий день пути погода испортилась, и зарядили дожди, уже не такие теплые, как в разгар лета. Кента никогда не боялся холода и здоровьем обладал отменным, однако морось и хмарь навевали тоску, пейзажи вокруг, новые и оттого интересные, терялись в серой дымке, делались размытыми и невзрачными. Кента упрямо держал над головой зонт, но вода просачивалась сквозь прорехи в бумаге, и волосы все равно быстро намокли.
Месяц долгих ночей грозил превратиться в месяц долгих дождей.
Дорогу развезло, и на четвертый день путешествия Кента впервые набрел на человеческое жилье — деревенька была небольшой, но гостеприимной, там измотанного и голодного юношу обогрели и накормили, и позволили остаться на ночь. Пожилая пара, приютившая его, недавно потеряла последнего ребенка, а внуками так и не обзавелась, и потому к Кенте они отнеслись как к родному сыну, с нежностью и заботой, хотя денег у него с собой почти не было и заплатить за постой соразмерно он бы не смог. Уходя от них наутро, Кента испытывал стыд за то, что оставляет таких хороших людей одних снова.