Данила с удовольствием оказался бы на месте Барса, но Маринку так стремительно накрывало, кидая от плаксивой угрюмости к шальному веселью, что ещё немного, и всё что ему останется — это сидеть возле дивана и оберегать её сон. Ну, может, тазик подставлять.
— Кофе будешь? С котлетами. — На ходу развязывая примотанную к животу олимпийку, заскочил в кухню и сунул брикет с деньгами подальше в вытяжку.
— Ничего я не буду, — пошатываясь, вошла следом Маринка. — И вообще, пошло оно всё на хер. Сдохнуть хочется.
Данила глянул на её вновь посмурневшее лицо и суетливо сгрёб со стола бардак, оставшийся после изготовления взрыв пакетов.
— Ты почти поллитры натощак выжрала! Не поешь — завтра до вечера не очухаешься. И, кстати, что за повод надраться?
— Все мужики козлы! — зло фыркнула она. — Этого достаточно?
Он усмехнулся.
— Угу, а все бабы дуры. Это правда жизни, дерзкая, а не повод для пьянки. Смирись! Ещё, кстати, есть хлеб с салом и огурцы, будешь?
Она подняла голову. В глазах опять стояли слёзы.
— А презервативы у тебя есть?
От неожиданности он протупил пару мгновений… и кинулся на неё.
Не разрывая поцелуя, спотыкаясь на ходу, кое-как добрался до дивана. Опрокинул её навзничь, навис, вклиниваясь коленом, между робко сведёнными бёдрами. В паху гудело от напряжения.
Нащупал замок на сарафане, дёрнул раз, два — не идёт… Маринка расстегнула сама и послушно подняла руки, позволяя стащить его с себя…
…Ворвался в неё, такую тесную и жаркую, грубым нетерпеливым толчком, сорвал вскрик — надрывный, громкий, испуганный… Перехватил беспокойно отпихивающие его руки, зажал над головой, вбиваясь в неё, чтобы кричала ещё, чтобы не отпускала это безумие, продолжала запрокидывать голову и выгибать спину, подставляя его губам груди — такие сладкие и нежные, словно нетронутый случайным прохожим первый снег… Сам его затаптывал, впивался губами, не мог оторваться. Сожрать её хотел, чтобы ни одна сука больше даже близко к ней подойти не посмела. Никогда.
В самый последний момент, когда уже побежала по телу мучительно-сладкая волна оргазма, вынул. Была на её месте другая тёлка — может и не стал бы обламываться, но это была Маринка, она была какая-то другая, и он сам словно становился с нею другим.
…Она, запрокинув голову, часто дышала и закрывала лицо руками, но всё равно было видно — щёки её пылают. А он, сидя между её разведёнными ногами, скользил взглядом по розовым брызгам на животе, и в башке было пусто-пусто. Кайф!
— Не смотри… — еле слышно попросила она.
И он, наконец, понял, не дурак. Накинул на неё простынь, встал. Слегка штормило, сердце выпрыгивало.
— Пойдём в душ?
Но она только мотнула головой и, звернувшись в простынь, отвернулась к стене. Данила принёс смоченное горячей водой полотенце, вытер ей живот, склонился над ухом:
— Всё нормально, Марин?
Она кивнула.
— Ладно, спи тогда. Кстати, меня Данила зовут.
Не ответила.
Он выключил свет и ушёл в ванную, а когда вернулся, обнаружил, что Маринка уже спит, одетая не только в бельё, но и в сарафан. Ненормальная. Странная. Охрененная.
Впервые в жизни спал с женщиной не в смысле — трахался, а именно спал. Прижав её к себе, сквозь сон чутко чувствуя каждое её шевеление, и прижимая в ответ ещё крепче. Словно боялся отпустить и потерять. Её волосы, всё-таки пропитавшиеся никотиновым кумаром кабака, всё равно сохраняли едва уловимую свежую нотку. Всё-таки малина. И не приторная мыльная лажа, а натуральная — кисловато-сладкая, тёплая и родная. Так пахнут ягоды с куста. Нетронутые, свежие, настоящие.
Зарывался лицом в её волосы и целовал. Какого хрена с ним происходит — не понимал. Но чувствовал, что теперь всё будет по-другому.
Глава 7
Проснулся от голодных воплей Барса. В незашторенное окно уже вовсю светило солнце, на часах шесть — ноль семь. Маринка спала, уткнувшись лицом в подушку. Улыбнулся. Смешная такая. И такая красивая. До вечера теперь болеть будет — точно.
Накормил Барса, умылся. Больше всего тянуло снова завалиться к Маринке под бочок, обнять и, слушая её тихое сопение, вырубиться до обеда. Но из еды дома было только чёртово сало, огурцы и котлеты сомнительной свежести. Не, ему самому бы нормально — а вот ей…
Возле ларька, что за углом, встретил соседа деда Витю с сотоварищами. Пересчитывали копейки в трясущихся с похмелья руках и прикидывали, на что хватает. Щедро подкинув им стольник, взял минералки, печенья, паштет, свежего хлеба. Суетился, был какой-то смутный страх, что вернётся — а Маринки нет. Или, например, проснётся — а нет его, и как она тогда? Эта может и заистерить.
Торопясь домой, на ходу полез по карманам олимпийки в поисках ключей, но кроме них нашарил ещё что-то непонятное, маленькое, мягкое. Вынул… И встал. В руке лежали три дозы в пакетиках. К бабке не ходи — герыч [Ге́рыч (жарг.) — героин].
И сразу новыми смыслами заиграла вся минувшая ночь. И забитая Шпиком стрелка, и то, что он на неё так и не явился, и нагрянувшие вдруг со шмоном менты.
Оставалось понять, в какой момент успели подкинуть. Хотя, на самом-то деле похрен. Такая подстава — это не по понятиям, вот что важно. Не по-пацански. Шпик, сука… В тот раз из-за его жадности чуть под мокрушную статью не попал — пришлось срочно линять в армию, и что теперь? Из-за пары сотен косарей готов закрыть бывшего кореша на семёру, а то и больше за наркоту? Гнида. Особенно если учесть, что бабки изначально не его, а Данилины.
Дома спустил порошок в унитаз, обмотку сжёг на балконе. Душила злость. Ослепляла.
В какой-то момент подумал даже, что, может, это Маринка подкинула — слишком уж нереальным и в то же время экстремальным было её появление в кабаке, да и всё что после — тоже. Уже одно то, что она через окно пыталась слинять… А с виду обычная девочка-пай. Острая на язык пятёрочница, блин. Что она там говорила — в ментовку ей нельзя? Чёрт…
Не включая колонку залез под душ. Холодная вода привела в чувство. Не Маринка это. У неё просто не было такой возможности. Подкинули явно до заварушки с ментами, иначе само их появление теряло смысл. Может, та тёлка с пивом? Не по-детски ведь тёрлась об него, сука…
Когда вошёл в комнату, Маринка спала, всё так же уткнувшись носом в подушку, но повернувшись на другой бок. Из-под задравшегося сарафана белели перепачканные кровью трусики. Данила смущённо отвёл взгляд: ну, здоро́во, семейная бытовуха! Прикольные они, всё-таки, эти девчонки со своими секретными заморочками…
При взгляде на неё мгновенно встал. Подлёг, обнимая, целуя шею, прижимаясь к её попке. Замыкало до дрожи. Даже злость на Шпика временно померкла. Сейчас хотелось только повторения банкета — пока девочка ещё мягкая, податливая, со сна. Сладкая…
Проснувшись от его ласк, Маринка вдруг затрепыхалась, заматываясь в простынь и отодвигаясь.
— Чшш… Не пугайся, дерзкая, это я, — наваливаясь на неё, шепнул Данила. — Доброе утро, малышка. Но ты это, спи, спи… Рано ещё, ещё даже семи нету. Я потихонечку, м? Расслабься, ну…
Но она цеплялась за сползающую с неё простынь, и ломалась:
— Не надо. Ну не надо…
Такая смешная с этой своей до сих пор размазанной по лицу косметикой. И такая милая.
— Ну чего ты, Марин? Из-за месячных что ли? Да не парься, дурочка, я не брезгливый.
Она замерла на миг и вдруг замолотила его кулаками, норовя при этом ещё и коленом в пах угодить.
— Пошёл вон, козёл!
Соскочила с дивана и её тут же шатнуло, занесло к противоположной стене. Данила рассмеялся:
— Ну куда ты подорвалась, дика́я? Ты же ещё бухая! Тебе ещё спать и спать!
Но она схватила сумочку и кинулась в коридор. Данила кинулся за ней:
— Эу, стоять, я сказал! Ты никуда не идёшь!
— Отвали, придурок!
— Так, короче… — схватил поперёк тела и поволок в комнату. Сбросил на диван, навис над нею: — Ты. Никуда. Не идёшь. Это ясно?
— Мой папа тебя уроет! — с ненавистью и страхом глядя ему в глаза, прошипела она.
— Пусть сначала найдёт! — в сердцах рыкнул Данила и пошёл на выход.
Вслед ему полетела её сумочка. Врезалась в стену, рассыпалась всякой бабской мелочёвкой. Данила перешагнул через неё и, плотно закрыв за собой комнатную дверь, ушёл в кухню. Трясло. Вот что это, нахрен, было? Что он такого сказал, что не так сделал? Психанув, смахнул со стола, всё, что купил к завтраку, зажал руками голову. Придурочная, блин…
Минут через пять тупого созерцания крышки стола, признал, что был не прав. Слишком давит на неё, надо притормозить. Она просто испугалась, видно же. В этот же миг скрипнула комнатная дверь, и Данила кинулся в коридор.
Маринка стояла перед зеркалом, и, слюнявя палец, яростно пыталась оттереть черноту под глазами. Её заметно пошатывало. На него — демонстративно ноль внимания.
— Я же сказал — не отпущу!
— А мне похрен, что ты сказал!
Снова закипая, понаблюдал, как она дерёт расчёской волосы.
— Что не так-то, Марин? Я серьёзно не понимаю! Всё же хорошо было? Нет, ну правда, ты… Ну умойся хотя бы. Позавтракаем спокойно, поговорим… Марин?
Но она игнорила, и это злило.
— Так, короче, — схватил её за локоть, — если не хочешь, чтобы я тебя связал нахрен, возвращаешься в комнату и… — замолчал.