— Ну вот, пожалуйста! — неожиданно рявкнул отец. — Это что, ногти подростка? Это когти, которые нужно приравнять к холодному оружию!
Маринка аж спину выпрямила и невольно поджала пальцы в кулачки.
— Андрюш, ну это модно, все девчонки сейчас так ходят, — вступилась Оксана. — Ещё и подлинше носят, так что…
— Угу, — кивнул отец, — а некоторые вдоль трассы по ночам стоят, что ж теперь и нашей не постоять, да?
— Ну ты уже прям перегибаешь. Причём здесь панель? Тёмушка, не балуйся с хлебушком!
— Не-е-е балуся с хлебушком! Не-е-е балуйся! — тут же, почувствовав внимание, загалдел брат.
— Да при том! Всё это одно к одному. Сначала ногти, потом юбка под самые потроха, потом по ночным клубам шляется, а там и до панели рукой подать!
Маринка почувствовала, что краснеет.
— У тебя что-то случилась? — Оксана положила руку ему на затылок, слегка помассировала, и озабоченная хмурая броня отца буквально на глазах стала таять, превращаясь в обычную смертельную усталость. Как она это делает — загадка, но только в её руках отец позволяет себе подобное.
— Олег в больнице с сотрясом. Рожа вся расцарапана, чуть глаза не лишился. Шмонали сегодня ночью гадюшник этот, «Удачу», по звонку о наркоте. И там потаскуха какая-то пыталась через окно свалить, он её взял, а она ему в рожу вцепилась. Наверняка вот с такими же точно когтями! — ткнул в Маринку, она тут же опустила взгляд в стол. — Потом на помощь ей подоспел какой-то чмырь, с замотанной башкой, сразу понятно, бывалый. Сцепились с ним влёжку, а эта сучка Олежке бутылкой по башке — прям по старому пролому. И готов сразу.
— Ох, — ужаснулась Оксана, — а как он сейчас?
— В стабильном тяжёлом, но меня пустили поговорить. Ни хрена не помнит ни лиц, ни примет, только что баба молодая совсем ссыкуха, в коротком платье, с длинными волосами. На каблучищах. Ну то есть, классическая клубная блядь.
— Это какой Олег? — хрипло пискнула Маринка. — Крёстный?
— А какой же ещё?
Маринка посидела немного, прибитая, и встала из-за стола.
— Спасибо. Я пойду, можно?
Отец кивнул.
— Тёмушку забери, — попросила Оксана, провожая её внимательным взглядом.
В комнате первым делом коротко срезала ногти. Тёмка всё трогал её за плечо, монотонно прося поиграть, а она старалась абстрагироваться и не раздражаться. Для аутистов сам процесс повторения одного и того же — уже увлекательное занятие, можно не заморачиваться и просто приглядывать, чтобы никуда случайно не влез, но Маринка обычно и этого долго не выдерживала. И папа тоже. И даже мама, которая однажды, как видно, смертельно устав, выпросила у отца недельку одиночного отдыха в Турции, и так оттуда и не вернулась, променяв проблемную семью с мужем ментом, за копейки ходящим под пулями, шестилетней капризной дочерью и трёхлетним доставучим сыном-аутистом на какого-то турка.
А вот Оксана была в этом плане святая — спокойная, выдержанная, добрая. И это просто чудо, что Тёмушке попалась именно такая нянька, и что эта нянька полюбила опера Иванова, несмотря на его опасную работу, вечную угрюмость и острую, болезненную недоверчивость к женщинам. Да и сам он словно исцелился ею, доверился спустя долгие пять лет одиночества…
И только сейчас Маринка вдруг остро поняла, как сильно подставила её перед отцом. Не дай бог всё вскроется… Отец не простит. Не с его характером прощать такое. Будет страдать и жрать свой диктаторский кактус, но нарушения своих правил с рук не спустит. И что тогда? Ну не выдержит Оксанка, плюнет и уйдёт — они ведь даже не женаты! — и всем четверым разом станет плохо. А всё потому, что одна самонадеянная дура решила, что уже выросла.
— Спокойной ночи, — заглянула к ней перед сном Оксана.
— Оксан, — села на кровати Маринка, — прости меня, а?
— Ты понимаешь, что я за тебя волнуюсь? — подсела та к ней. — И отец волнуется. И что я не могу между вами разорваться? Понимаешь?
Маринка порывисто обняла её, уткнулась носом в плечо.
— Я не хотела. Не думала, что так получится. Ты только не уходи от нас, ладно?
— Я не собираюсь никуда уходить, но если с тобой что-то случиться, боюсь, отец сам меня выгонит. За ненадлежащее исполнение служебных обязанностей! — Она говорила полушутливым тоном, но Маринка чувствовала в нём горечь. — Надеюсь, прошлой ночью ты не наворотила ничего такого, что уже не исправить? — заглянула Маринке в глаза. — Ты понимаешь, о чём я?
Маринка испуганно кивнула.
— Да. В смысле нет! Не наворотила!
— Хорошо. Давай договоримся, что больше это не повторится. Да?
Она ушла, а Маринка ещё долго лежала и думала — а вдруг наворотила?
*** *** ***
Очнулся. Вокруг темно, в лицо что-то тычется. Доносятся обрывки музыки, смех. Не с первой попытки, но удалось подняться — оказалось, вокруг какие-то ветки. Стал из них выбираться — покатился вдруг куда-то. Внизу долго приходил в себя: в голове били набаты, бок со стороны спины, плечо и бедро тянуло противной болью. Собрался, поднялся на четвереньки. Чуть в стороне с рёвом проносились машины. Дорога. Посидел немного, приходя в себя. Обернулся — выше по склону белела полукруглая стена «Якоря», ярко горели панорамные окна, на террасе толпились гости со свадьбы. Чуть ниже тянулось ограждение из кустов сирени. Вот из них-то он только что и «выпал» Вот в них-то его и скинули, отпинав для начала и слегка порезав. Ощупал плечо — мокрое и липкое, то же и с боком.
Каким-то чудом добрался до своего жигулёнка. При включённом свете через прореху в штанах осмотрел рану на бедре — колотая, противная, но неглубокая, может, сантиметров пять. Болеть, конечно, будет долго, но опять же — хорошо, не перо под ребро.
Пока сидел, ещё ничего, даже без приключений довёл машину до дома, но стоило встать — шатало так, что приходилось держаться за стены. Кое-как поднялся на второй этаж, но вот с попаданием ключом в замок возникли проблемы — от ранения плеча правая рука дрожала, и всё расплывалось перед единственным видящим глазом.
Щёлкнула соседская дверь.
— Ой, Данила, ты что ли, а я-то думаю… — и баба Маша осеклась. — Батюшки-и-и… Что случилось?
— Нормально всё, баб Маш. Просто подрался.
— Да ты же в крови весь! Тебе, может, скорую вызвать?
— Не. Я сам. Не переживайте. До свидания…
— Погоди, тебе тут передали!
— А, спасибо, — ни хрена уже не соображая, кивнул Данила и, стараясь не рухнуть при соседке, ввалился в квартиру. И рухнул уже там.
В темноте и тишине ненадолго забылся прямо в коридоре на полу. Очнулся и не сразу понял, где находится. Помогла дурацкая картинка на стене: сестрица Алёнушка и братец Иванушка покрытые фосфоресцирующим составом — её когда-то сто лет назад подарил матери отец. Ещё до развода. Интересно, почему она забрала себе отцовский дубовый стол, а свою картинку оставила?.. Мысли роились идиотские, но они привели в сознание.
Постоял возле зеркала в коридоре, рассматривая абсолютно заплывший глаз. Выругался, добрёл до кухни, выбрал нож поострее, прокалил его над плитой и, захватив полотенце и чекушку дядь Серёгиного самогона, вернулся к зеркалу.
Сотряс чувствовал, знал его симптомы, но не боялся. Был у него как-то нокаут с долгой отключкой, периодически случались нокдауны. Тренированная башка, короче. А уж сколько этих заплывших глаз и поломаных ушей! Тренер всё шутил: «Пока нос целый, ты, Магницкий, недобоксёр! Иди тренируйся!» Но на самом деле уважал, выделял среди остальных, пророчил большое спортивное будущее. А Данила подрос и, едва перейдя из средней весовой в тяжёлую, променял спортивный режим на кураж и дворовые бойни.
Сжав зубы, надрезал гематому под бровью, спустил кровь. Жаль льда нету.
Завалившись на диван, вспомнил вдруг про соседкину передачку.
— Барс, кс-кс-кс…
Тот примчался, полный надежд на кормёжку, но Данила только кивнул:
— Братан, притащи там пакет из коридора…
Кот глянул на него как на дурака.
— Дармоед, — борясь с головокружением, снова поднялся с постели Данила. — Поедешь у меня в гаражи жить, понял… — и, открыв пакет, замер.
В груди вдруг как-то непривычно расширилось и погорячело. Сердце радостно заколотилось, отдаваясь тупой болью в виски. Сама пришла! И тут же, следующей волной, догнало разочарование — но больше не придёт… С новой силой заболела голова, отбитые рёбра, порезы… Всё вдруг стало таким раздражающим и не имеющим смысла… А потом нашёл записку: «Верни мои босоножки! Завтра в десять на Заканальной»…
Лежал на диване, снова и снова перечитывая эти две строчки, и лыбился как идиот. И вроде уже даже ничего не болело. И было бы там «Сегодня ночью в Удаче» — встал бы и пошёл. А то до утра ещё ждать и ждать, блин…