logo Книжные новинки и не только

«Сова по имени Уэсли» Стэйси О'Брайен читать онлайн - страница 5

Knizhnik.org Стэйси О'Брайен Сова по имени Уэсли читать онлайн - страница 5

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Уэсли сходу усвоил первое совиное правило — не гадить в гнезде. Совы от природы очень чистоплотны, и перед тем, как сделать свое черное дело, Уэсли пятился, чтобы его попа оказалась как можно дальше от края «гнезда», которое я для него соорудила. Когда он начал ходить по полу, то, желая сходить в туалет, он пятился, высоко подняв попу, пытаясь найти край ковра. И пройти так он мог довольно существенное расстояние. Он явно считал ковер подкладкой гнезда, так что однажды мне пришла в голову идея подложить ему бумажное полотенце, дойдя до которого он замечал изменение текстуры под ногами, решал, что дошел до края гнезда, и с видимым облегчением какал.

Надо сказать, что при описании акта дефекации, включая конечный продукт жизнедеятельности, биологи склонны использовать научный термин «какать» и производные от него. Это весьма удобно. Есть целая область биологии, весьма популярная, кстати, которая связана с исследованиями кала, который не стоит путать с какашками. Несмотря на то что технически это одно и то же, калом мы называем объект исследований, направленных на изучение рациона питания и состояния здоровья животного. Когда животное какает на нас или загаживает нечто важное, мы обычно изъясняемся в терминах «дерьмо» или «срать» с производными. Например: «Да твою ж, он мне на загривок насрал». Иными словами, на полу — какашки, под твоим микроскопом — кал, а по шее стекает дерьмо. Это важно.

Уэсли не только выдавал существенный объем горячих слизистых какашек (и некоторое количество дерьма), но был еще и обладателем очень едкой слюны, которая ощутимо жглась, когда он целовал меня в щеку. Эта слюна — первая ступень невероятно сложной и мощной пищеварительной системы, позволяющей сове полностью переварить взрослую мышь примерно за час. Она также защищает сов от вредоносных бактерий, поглощаемых ими вместе с не слишком свежим мясом. Переварив мышь в своем двухкамерном желудке, они выплевывают погадку — шарик из шерсти и костей без единого миллиграмма мяса. Эти погадки сейчас, кстати, в большом ходу — они нужны школам и колледжам для уроков биологии, поскольку каждый такой шарик содержит полный скелет грызуна. Вскрытие погадки знакомит студентов с одним из способов определения привычек и рациона диких животных. Если бы я знала об этом, выбрасывая шарики Уэсли в мусор… Сегодня их продают в совятниках направо и налево. Из едкого совиного желудочного сока погадки выходят довольно чистыми, в отличие от кошачьих шерстяных комков, а потом быстро высыхают и затвердевают. Со временем они разлагаются и, будучи оставленными в гнезде, становятся мягкой и пушистой подстилкой. Многие принимают их за какашки, но совиный организм четко разграничивает отходы. Совиные какашки на вид ничем не отличаются от какашек других птиц.

В отличие от прочих сов, у сипух есть защитный механизм, такой же по принципу действия, как у скунсов. В случае угрозы или сильного стресса они выстреливают сзади густой темно-коричневой жидкостью с отвратительным запахом. Выделяет ее, правда, не специальная железа, как у скунсов, но отпугивающего фактора это не умаляет. Лично мне такую свинью Уэсли никогда не подкладывал, но иногда в особо неприятных стрессовых ситуациях он этот механизм все же применял. Обычно я успевала среагировать, поймать темную жижу на полотенце и выбежать из дома к мусорным бакам, иначе весь дом пришлось бы эвакуировать в срочном порядке. Периодически Уэсли выделял эту гадость без видимых на то причин — возможно, это был еще и способ выведения из организма токсинов. Вэнди родила вскоре после того, как Уэсли вошел в мою жизнь, так что ребенок и совенок были примерно ровесниками. Мы часто шутили, что с моим малышом гораздо больше хлопот, чем с ее, потому что Энни хотя бы спала ночью, а Уэсли первые несколько месяцев — нет. Несмотря на то что совы — ночные птицы, Уэсли, подражая мне, своей маме, все же научился бóльшую часть ночи спать, или по крайней мере тихо заниматься своими делами.

Каждый раз перед сном я клала маленькую коробку, служившую Уэсли гнездом, рядом с подушкой так, чтобы она не упала. В дикой природе совята неразлучны с матерью, так что я спала с рукой в коробке. В настоящем гнезде мать сидит в обнимку с птенцами и нежно расчесывает их клювом, успокаивая, так что я делала то же самое кончиками пальцев, а Уэсли в ответ ласково поклевывал их и постепенно засыпал. Спал он на животе, прижавшись к моей руке и поджав под себя голову и лапки, превращаясь в маленький совиный шарик. Так мы мирно спали пару-тройку часов, а потом я вскакивала от самого важного на тот момент в моей жизни звука — чего-то среднего между криком и шипением, — который означал, что Уэсли проголодался.

Впервые принеся Уэсли домой, я обустроила на своем рабочем столе место для кормления, снабдив его полотенцем, на котором он мог сидеть. Я вставала, вытаскивала из морозилки пакетик с мышами, закидывала его в микроволновку размораживаться, а потом ножницами резала мышей на кусочки, которые совенок мог проглотить. Усадив Уэсли на полотенце, я кормила его правой рукой, а левой поддерживала, не давая упасть. Я изображала маму-сову, прижимая маленькие кусочки мыши к его клюву щипчиками. Он хватал вкусность и немедленно жадно заглатывал. Уэсли ел столько, что его, кажется, начинало в какой-то момент мутить, и он с видимым отвращением отворачивался от предлагаемой пищи. После этого он закрывал глаза, склонял голову набок и засыпал, привалившись к моей руке. Так началась традиция обнимашек, которой мы с ним не изменяли всю нашу совместную жизнь.

Уэсли рос с умопомрачительной скоростью — каждое утро я обнаруживала, что он стал больше, чем был вечером. И для роста ему нужны были мыши. Много — около шести штук в день. Но у меня все было под контролем — из Калтеха мне присылали аккуратные пакеты предварительно убитых замороженных мышей. Этакие мышиные макнаггетсы.

Потом ни с того ни с сего у нас появилась серьезная проблема — во всем штате существенно снизилась популяция грызунов. Хищники, владельцы змей — все стали сами за себя, а мне в лаборатории любезно предложили поохотиться на мышей самостоятельно. Хоть Уэсли и был хищником, я и не думала, что мне когда-нибудь придется самой убивать других животных ему на прокорм. Мне было жутко, но другого выхода не было. Мать пойдет на что угодно ради ребенка, и если ребенок не может есть ничего, кроме мышей, и погибнет без них — мать будет убивать мышей. И понеслось.

Сперва я не знала, как это делать, и хотела лишь, чтобы все получилось максимально быстро и безболезненно. Травить их было нельзя, так что, посоветовавшись с коллегами, я устроилась на заднем дворе с пакетом живых мышей и стала отрезать им головы ножницами — мыши даже не успевали ничего понять. Тем не менее это было довольно жутко, а задний двор после экзекуции напоминал место массового убийства.

Разумеется, эта бойня обыкновенно собирала с округи множество кошек. Они по одной входили во двор, усаживались рядком примерно в двух футах от кровавого действа и молча наблюдали, приковав взоры к каждому моему движению, — только кончики хвостов нетерпеливо подрагивали. Они с благоговением глядели на пакет с еще живыми мышами, на то, как я их обезглавливала и на еще дергающиеся на траве тела. Я вновь и вновь засовывала руку внутрь, извлекая на свет очередную смертницу, и так примерно раз тридцать. К чести кошек надо сказать, они никогда не приближались ни ко мне, ни к пакету. Все это в сумме было довольно жутковато. Я чувствовала себя верховной жрицей, проводящей ритуальное жертвоприношение в присутствии своей зловещей паствы.

Умертвив всех мышей в пакете, я сгребала их головы и тельца в пластиковую упаковку и клала ее в морозилку. С этим возникла проблема: разлившаяся внутри упаковки кровь, замерзая, превращала останки в окоченевшие «блоки», от которых приходилось откалывать куски ножом для колки льда. Это было нелегко само по себе, не говоря уже о кошмарах, которые начали мне сниться.

В итоге пришлось искать другое решение. Кто-то мне сказал, что если, держа мышь за хвост, отвести руку назад, как подающий в бейсболе, а потом резко ударить ей о твердую поверхность, в последний миг дернув запястьем, то мышь погибнет моментально, безболезненно, не успев даже осмыслить происходящее, и что самое главное — бескровно. Мне не надо было повторять дважды. Я стала пользоваться этим способом, безболезненно и чисто убивая мышей в массовых количествах. Правда, за это пришлось поплатиться синдромом запястного канала на правой руке, и это не считая сумасшедшего количества денег — за всю жизнь Уэсли я убила около двадцати восьми тысяч мышей, а каждая стоила доллар с лишним.

Найти столько мышей — задача не из простых. Я терроризировала каждый зоомагазин в радиусе двадцати миль от дома. Мне были необходимы мыши. Причем целые мыши. Каждый орган, каждая косточка, каждая шерстинка была жизненно необходима для пищеварения Уэсли. Некоторые пытались кормить своих сов кусочками мышиного мяса, обвалянными в кальции, но без целых мышей в рационе сипухи медленно умирают. Совам необходимы целые мыши. Так что мне пришлось выучить наизусть расписания поставок в магазинах и ездить по ним столько, сколько потребуется, и настолько далеко, насколько нужно, чтобы уложиться в пищевой норматив Уэсли.