Таха Кехар
Назия просит обойтись без поминок
Посвящается Парши и светлой памяти Наз
Моя дорогая Нури,
я понимаю, что за долгие годы не раз проверяла на прочность твои терпение и великодушие. Но, ускользая в следующую жизнь, попрошу еще об одной последней услуге: не нужно поминок, лучше устройте вечеринку. Все детали ты найдешь в моем голубом дневнике — том, что я держала при себе все последние месяцы.
С бесконечной любовью,
Назия
Последняя воля
Наурин поднялась из плетеного кресла и неспешно побрела по мощеным дорожкам вдоль газона — как прежде делала Назия. Поравнявшись с бугенвиллеей, она разгладила складки своей грязно-белой хлопковой курты [Значения специфических слов и выражений, встречающихся в тексте, см. в словаре в конце книги.] и остановилась, чтобы закурить. Сделала терпкую, с привкусом древесины затяжку и со вздохом выпустила дым изо рта. Хрустнула шеей и оглядела лозу, проведя пальцем по ее тонким, будто бумажным листьям — буйство розового цвета на фоне лазурного неба Карачи.
Внезапно ее голову пронзила вспышка мигрени. Наурин прижала большие пальцы к векам и помассировала виски. Спустя несколько минут боль отступила, и она сделала глубокий вдох.
— В чем дело? — голос Асфанда разорвал тишину, нарушаемую лишь криками ворон вдали и тихим стрекотом сверчков. — Тебе нездоровится? Что ты бродишь по саду, как привидение?
Его взгляд упал на пачку «Мальборо лайт», которую Наурин неловко спрятала в кулак. Асфанд пришел в ужас.
— Нури, зачем ты взяла сигареты Назии?! — гневно выдохнул он, тут же отбирая у жены пачку. — Захотела сойти в могилу следом за сестрой? Прекращай немедленно!
Наурин недовольно нахмурилась, морщины на ее лбу стали глубже. Она добрела до широкого плетеного кресла, с глухим звуком опустилась в него, примостив свое грузное тело на толстой желтой подушке, и продолжила глядеть на лозу.
Шаркая, Асфанд подошел к жене, отложил сигареты на столик из красного дерева и опустился перед ней на колени.
— Нури, нужно быть сильной. Я понимаю, ты потеряла Назию всего несколько часов назад, но нельзя расклеиваться. Впереди еще подготовка к похоронам, столько дел. Не время начинать курить из-за стресса.
— Я не из-за стресса курю, — Наурин отвернула голову, сводя на переносице и без того нахмуренные брови. — Я просто хотела почувствовать себя на месте сестры, понять, что она ощущала на своих утренних прогулках. Она всегда подходила к бугенвиллее, курила и затем делала еще несколько кругов.
Асфанд был сбит с толку подобной реакцией жены на смерть Назии. Он хотел было напомнить ей о разногласиях, которыми были осложнены отношения сестер. Это казалось отличным антидотом против тяжелых мыслей жены, который не позволил бы ей окончательно скатиться в меланхолию. Но вместо этого Асфанд решил отделаться парой банальностей, которые ждешь скорее от дальних родственников и незваных гостей.
— Нури, чем скорее мы начнем забывать усопших, тем лучше, — сказал он, тяжело опуская ладонь на плечо Наурин.
Та резко сбросила его руку и вскочила на ноги.
— Еще столько всего нужно сделать перед поминками, — продолжил Асфанд. — Твоя сестра пользовалась популярностью. Уверен, мне сегодня придется утешать немало убитых горем аашиков.
— Не будет никаких поминок! — решительно заявила Наурин, проигнорировав попытку мужа покритиковать поведение ее сестры. — Назия хотела, чтобы мы устроили прощальную вечеринку, на которой все могли бы проститься с ней, но обойтись без истерик и рыданий, как обычно бывает на поминках. Она заранее приготовила список гостей и инструкции по поводу всего, что следует сделать после ее смерти. Мы похороним ее в узком кругу, Асфанд. Назия не хотела, чтобы ее друзья присутствовали при том, как ее тело будут опускать в могилу. Мы с тобой можем договориться, и ее закопают уже сегодня. А затем мне нужно сделать несколько звонков и пригласить гостей на вечеринку. Назначим ее на эту субботу.
Новости ошеломили Асфанда, и он застыл, не находя слов, чтобы выразить возмущение, которое вызвало в нем предложение проводить Назию в последний путь подобным образом. Наурин взяла со стола сестрин голубой дневник и бегло пролистала его.
— Нури, это… это… совершенно неприемлемо! — напряженно произнес Асфанд, с трудом скрывая раздражение и гнев в голосе. — Что скажут люди? Ваши родственники ждут джаназу и сойем, а не долбаную вечеринку. Некоторые станут настаивать на собраниях каждый четверг и челуме. Как мы им скажем, что вместо чтения Корана у нас будет вечеринка?!
— Родственники много лет нас не навещали, Асфанд, — спокойно ответила жена. — Многим из них все еще очень нравится нас ненавидеть. Кроме того, Назия была той еще чертовкой. И придумала, как их осадить.
Подавив ухмылку, Наурин раскрыла дневник и указала Асфанду на строчки, написанные красными чернилами — небрежным почерком Назии.
«Солги им. Скажи, что я убила себя. Тогда они вас не побеспокоят. Набожные мусульмане не придут на мои похороны, если будут думать, что я закинулась упаковкой парацетамола».
— Ты выжила из ума?! — Асфанд выхватил дневник из рук Наурин и отшвырнул на единственную проплешину посреди пышного сада. — Это совершенно, абсолютно, категорически неприемлемо. Твоя сестра всегда наплевательски относилась к чувствам других. Ее ни капли не волновало, что скажут люди: творила, что вздумается. Но ты-то всегда была разумнее — хорошая дочь, которая всегда делала все, как положено. Прошу, веди себя обдуманно. Постарайся меня понять, Нури: если мы сделаем так, как хотела Назия, мы больше не сможем показываться людям на глаза. Пойдут разговоры.
С тяжким вздохом Наурин поднялась из кресла и подошла к отброшенному дневнику. Наклонилась и подняла его.
— Асфанд, решать не тебе! — сказала она, стряхивая грязь со страниц, испещренных хитросплетением завитков, хвостиков и тоннелей почерка Назии. — От тебя требуется только содействие. Позвони маулави-сахибу, заведующему мечетью на кладбище, и договорись о гусле и погребении сегодня же. Мы с тобой пойдем туда ближе к вечеру и все сделаем.
Наурин поковыряла пальцем последний комочек грязи, прилипший к странице, и щелчком убрала его. Затем прижала дневник к груди и прошла в дом.
Асфанд недовольно цыкнул и нехотя поплелся за ней.
— Хоронить кого-то — это не в парке Замзама прогуливаться, — пробубнил он. — Существуют определенные правила. Сомневаюсь, что тебя пустят на кладбище Гизри на погребение.
Наурин послала Асфанду испепеляющий взгляд. И это сказало ему о сложности ее положения куда больше, чем самый долгий разговор. Двадцать восемь лет брака научили Асфанда читать каждую ухмылку или недовольный изгиб бровей жены. Последняя крупица их близости, которая с годами не просы́палась сквозь пальцы.
Принимая поражение, он прошептал:
— Я найду, как это устроить, Нури…
— Спасибо! — грозно прошипела она. — И не разочаруй меня.
Асфанд подождал, пока стихнет цоканье ее каблуков по мраморному полу. Только убедившись, что она ушла в дом насовсем, он снова вышел в сад. Взял в зубы сигарету и поднес к ней старую зажигалку «Зиппо», которую всегда носил в кармане. Обжег пламенем кончик.
Легкий ветерок качал бугенвиллею, тихонько посвистывая ее листьями, добавляя еще одну нотку в симфонию из разноголосых криков птиц и гула машин на бульваре Сансет. Шагая по мощеной дорожке, Асфанд сделал мысленную заметку: велеть садовнику постричь газон и полностью срезать этот вьющийся кустарник.
«Все кончено!» — кричал его внутренний голос. Даже воспоминаний казалось недостаточно, чтобы утешить его разбитое сердце.
Би Джаан повернула ручку плиты, и яростное голубое пламя под стальной сковородой чуть ослабело. Старая экономка добавила в бирьяни вареный рис, шафран, кориандр и мяту, бережно все перемешала и накрыла крышкой.
— Сорайя! — крикнула она, снова подкручивая ручку, чтобы блюдо томилось на медленном огне. — Иди сюда, сейчас же.
Би Джаан недовольно цокнула, когда племянница зашла на кухню и, позвякивая медными браслетами, просеменила к столу. Девушка мурлыкала под нос мелодию из фильма с Санни Леоне [Санни Леоне (род. в 1981, наст. имя Каренджит Каур Вохра) — индийская актриса, начинавшая карьеру в западном порнобизнесе.], что всегда приводило ее тетушку в ярость. Длинные спутанные волосы Сорайи спадали по левому плечу, оставляя правую сторону шеи открытой для любопытных взглядов соседских слуг, которые частенько карабкались на разделявший владения забор, чтобы поглазеть на нее. Радея о приличиях, Би Джаан ухватила часть волос племянницы и забросила их на правое плечо. Судя по тому, как расширились глаза Сорайи, это было болезненно, но девушка не возразила.
— Сколько раз говорить — одевайся пристойно! — воскликнула Би Джаан. — Зачем открываешь шею? Кого из соседских слуг пытаешься соблазнить?
— Вах, фуппо! — Сорайя ткнула пальцем в тетку. — Тебе, значит, можно не покрывать голову и шею дупаттой! А когда речь обо мне — так это сразу грех.
— Довольно! — закричала старая экономка. — Как ты смеешь так со мной разговаривать, да еще в подобное время?! Назия-апа так много для тебя сделала! Прояви уважение к ее памяти.
Сорайя передернулась от отвращения, почти по-детски выражая презрение к лицемерию тетушки.