Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Бертран сунул наконец телефон в карман и обратил на меня внимание. И даже удостоил своей неотразимой улыбкой. Ну почему мне достался отчаянно привлекательный муж? — в энный раз подумала я. Когда мы с ним впервые встретились в Куршевеле, много лет назад, он был щуплым юношей. А сейчас, в свои сорок семь, приобретя силу и импозантность, излучал чисто французскую мужественность — с патиной истинного шика. Он был как хорошее вино, которое, старея, обретает тонкость вкуса и мощь, в то время как я, похоже, растеряла свою молодость где-то на перегоне между рекой Чарльз [Charles River — река в штате Массачусетс.] и Сеной. Мой сороковник ничего хорошего мне не добавил. Если у Бертрана седеющие волосы и морщины, казалось, только оттеняли его красоту, то такие же изменения мою красоту губили, и в этом у меня никаких сомнений не оставалось.

— Ну что? — поинтересовался он, одаривая меня небрежным и собственническим похлопыванием по ягодицам и нимало не стесняясь компаньона и дочери. — Правда, великолепно?

— Великолепно, — повторила Зоэ. — Антуан как раз объяснял нам, что нужно все переделать. А значит, мы переедем не раньше чем через год.

Бертран рассмеялся. Невероятно заразительный смех, нечто среднее между гиеной и саксофоном. В этом-то вся и проблема с моим мужем. В его пьянящем обаянии, которым он обожал злоупотреблять. Я задавалась вопросом, от кого он его унаследовал. От родителей, Колетт и Эдуара? Умнейшие, тонкие, образованные люди, но без всякого шарма. От сестер, Сесиль и Лауры? Прекрасно воспитанные, блистательные, с великолепными манерами, но из тех, кто смеется только по обязанности. Значит, это могло ему достаться только от Мамэ. Мамэ-мятежницы, Мамэ-воительницы.

— Антуан неисправимый пессимист, — смеясь, сказал Бертран. — Очень скоро мы обоснуемся в этих стенах. Конечно, возни будет много, но мы наймем лучших рабочих.

Мы прошли за ним по длинному коридору со скрипучим паркетом в спальни, выходящие на улицу.

— Эти стены надо снести, — заявил Бертран. Антуан согласно кивнул. — Кухню устроим поближе, иначе мисс Джармонд решит, что это не practical.

Он произнес «практично» по-английски, бросив на меня жуликоватый взгляд и изобразив пальцами кавычки.

— Большая квартира, — заметил Антуан. — Просто великолепная!

— На сегодняшний день — да. Но когда-то она была меньше и куда скромнее, — вставил Бертран. — Мои предки переживали не лучшие времена. Дед начал хорошо зарабатывать только в шестидесятых годах, вот тогда он и прикупил соседнюю квартиру, объединив их.

— Значит, когда дедушка был ребенком, он жил в этой маленькой части? — спросила Зоэ.

— Именно так, — ответил Бертран. — Вот отсюда и досюда. Здесь была родительская спальня, а он спал там. Да, тут было не разгуляться.

Антуан жестом профессионала постучал по стенам.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — улыбнулся Бертран. — Хочешь объединить две спальни, верно?

— В точку! — признал Антуан.

— Хорошая мысль. Только придется еще помозговать. С этой перегородкой будут проблемы, я тебе потом покажу. Несущая стена с трубами и еще кучей всего внутри. Не так просто, как кажется.

Я посмотрела на часы: половина третьего.

— Мне пора, — сказала я. — У меня встреча с Джошуа.

— А как быть с Зоэ? — спросил Бертран.

Зоэ возвела глаза к небу:

— Ну, сяду в автобус и вернусь на Монпарнас.

— А школа? — поинтересовался Бертран.

Она опять возвела глаза к небу:

— Папа! Сегодня среда, напоминаю: по средам после полудня уроков нет, усвоил?

Бертран почесал голову:

— В мое время…

— Уроков не было по четвергам, — закончила Зоэ, как заезженный припев.

— Французская система образования просто нелепа, — вздохнула я. — Вдобавок еще занятия по утрам в субботу!

Антуан был со мной согласен. Его сыновья ходили в частную школу, там уроков по субботам не было. Но Бертран — как и его родители — был горячим сторонником государственных школ. Я хотела записать Зоэ в двуязычную школу, каких в Париже полным-полно, но клан Тезак и слышать ни о чем подобном не желал. Зоэ француженка, она родилась во Франции. И пойдет во французскую школу. Поэтому она училась в лицее Монтень, рядом с Люксембургским садом. Семейство Тезак, казалось, забыло, что мать Зоэ американка. К счастью, английский у Зоэ был безупречен. Я всегда говорила с ней только по-английски, и она часто ездила к моим родным в Бостон. Большую часть летних каникул она проводила на Лонг-Айленде, в семье моей сестры Чарлы.

Бертран повернулся ко мне. В его взгляде играл огонек, к которому я всегда относилась с опаской: он мог предрекать что-то забавное, или жестокое, или же и то и другое. Антуан тоже знал, чего ожидать, судя по тому, с каким вниманием он принялся разглядывать свои кожаные мокасины.

— Конечно, мы же знаем, что именно мисс Джармонд думает о наших школах, наших больницах, наших бесконечных забастовках, наших долгих отпусках, нашем водопроводе, нашей почте, нашем телевидении, нашей политике, о нашем собачьем дерьме на тротуарах, — сказал Бертран, демонстрируя великолепные зубы. — Мы слышали эту песню сотни раз, никак не меньше, верно? Я люблю Америку, в Америке всё clean [Чисто, безупречно (англ.).], в Америке все подбирают какашки за своими собачками!

— Папа, хватит! Ты грубишь! — сказала Зоэ, беря меня за руку.

Со двора девочка увидела соседа в пижаме, перегнувшегося через подоконник. Это был приятный месье, учитель музыки. Он играл на скрипке, и ей нравилось его слушать. Иногда он играл, стоя на другой стороне двора, специально для нее и брата. Старые французские песни, вроде «На Авиньонском мосту», «У прозрачного фонтана», а еще мелодии страны ее родителей, от них так и тянуло в пляс. И вот мамины ноги в тапочках уже скользили по паркету, а отец заставлял ее вращаться, опять и опять, пока у нее не начинала кружиться голова.

— Что вы делаете? Куда вы их уводите? — закричал он.

Его голос перелетел через двор, заглушая плач младенца. Мужчина в плаще ничего не ответил.

— Но вы не можете так поступать, — продолжал кричать сосед. — Это порядочные люди, хорошие люди! Вы не можете так поступать!

Ставни начали открываться, за шторами появились лица.

Но девочка заметила, что никто не шевельнулся, никто ничего не сказал. Все просто смотрели.

Мать остановилась, у нее не было сил идти дальше, ее спина содрогалась от рыданий. Мужчины грубо подтолкнули ее вперед.

Соседи молча смотрели на происходящее. Даже учитель музыки замолк.

Внезапно мать обернулась и закричала во весь голос. Она прокричала имя мужа. Трижды.

Мужчины схватили ее за плечо и грубо встряхнули. Она выпустила из рук сумки и пакеты. Девочка хотела остановить полицейских, но ее оттолкнули.

Из-под козырька над входной дверью показался мужчина — худой, в мятой одежде, с трехдневной щетиной и усталыми покрасневшими глазами. Он пошел через двор, держась очень прямо.

Дойдя до полицейских, он назвался. Его акцент был таким же заметным, как и у жены.

— Заберите меня вместе с моей семьей, — сказал он.

Девочка просунула свою руку в ладонь отца.

Подумала о том, что теперь она в безопасности. Потому что рядом с отцом и матерью. Все будет хорошо. Это французская полиция, а не немцы. Никто не сделает им ничего плохого.

Скоро они вернутся в свою квартиру, и Мама приготовит вкусный завтрак. И братик вылезет из укрытия. И Папа отправится в мастерскую, где он был управляющим, — там, в конце улицы; они изготавливали сумки, пояса и бумажники. Все будет как раньше. Очень скоро жизнь пойдет своим чередом.

Уже рассвело. Узкая улица была пустынна. Девочка обернулась взглянуть на свой дом, на молчаливые лица в окнах, на консьержку, которая укачивала маленькую Сюзанну.

Учитель музыки медленно поднял руку в знак прощания. Она тоже махнула ему, улыбаясь. Все будет хорошо. Она вернется, они все вернутся. Но лицо скрипача было очень горестным. По щекам у него текли слезы, немые слезы, выдающие беспомощность и стыд, но девочка этого не понимала.