Глава 19. Оборона форта Сен-Мартен

Мое потрясение в этот день достигло своей вершины, ибо я удостоился чести видеть самого короля — Людовика Справедливого! Я никогда не забуду этого момента, когда сама Франция в лице нашего обожаемого монарха прошла мимо меня, одним глазком выглядывающего из шатра в ожидании ужина.

Снаружи возле входа остановилась группа из трех придворных, один из которых, седовласый аристократ в брыжах, менторски произнес:

— Где это видано, чтобы король выезжал без начальника гвардии! При Генрихе Третьем никогда, никогда… — чего никогда не происходило при позапрошлом монархе, никому дослушать не удалось, потому что и говоривший, и слушатели замерли в глубоком поклоне.

На поляну въехали два всадника — Монсеньер на гнедом, а на белом — сам король Людовик! Высокий худой мужчина с красивым печальным лицом, локонами черными, как вороново крыло, и черными же большими глазами без блеска — ресницы его были так длинны, что взор казался матовым — приятным тихим голосом спросил, продолжая начатый разговор:

— Неизвестно, сколько продержится Сен-Мартен…

Тут к государю обратился маршал Шомберг:

— Сир, с острова Рэ приплыл человек!

— Давайте его сюда.

Сидевший у костра немолодой простолюдин, сушивший дырявую рубаху, кинулся на колени перед королем:

— Сир, я добрался из Сен-Мартена, еще двое утонули. Вот, — он подал королю залитый воском цилиндрик. Король развернул скрученную бумагу и прочел: «Мы без воды и пищи не продержимся дольше восьмого сентября».

— Ничего не осталось, сир, — воскликнул солдат, пытаясь приподняться и поцеловать руку королю, но не удержавшись, неловко упал на песок. По его изможденному лицу потекли слезы.

— Благодарю! Позаботьтесь о нем, — повелел король. Солдата подхватили под руки и увели. — Что скажете, монсеньер? — обратился Людовик к кардиналу.

— Скажу, что Сен-Мартен держится, и это главное! Я объявлю награду каждому, кто доберется до острова Рэ и доставит гарнизону еду и питье.

Его величество благосклонно кивнул и удалился, слегка нетвердой походкой на длинных худых ногах, по неровному песку, взрыхленному сотнями сапог и копыт.

— Сто пистолей каждому, кто прорвется в Сен-Мартен! — провозгласил Монсеньер. Провидение услышало его: в эту ночь, с шестого на седьмое сентября, тринадцать отчаянных рыбаков на своих узких плоскодонных лодках, пользуясь небывало высоким приливом, доставили в осажденный форт еду, воду и вино. Следующее утро гарнизон Сен-Мартена встречал не умирая, а пируя.

Я нашел отчаянного пловца на кухне, доедающего глубокую миску ячневой каши.

— Страшно было плыть? — спросил я.

— Страшно! — охотно сообщил солдат. Сегодня он выглядел получше.

— Вода-то холодная?

— Не то слово — сентябрь уже, да океан завсегда холоднее, к примеру, речки. Плыву, а сердце так и заходится, зябко. Трое нас вызвалось — я, Жан-Кристоф да Оливье Меченый — Жан-Кристоф утонул, Меченого англичане застрелили, я вот, добрался. Пьер Ланье меня звать, а тебя?

— Люсьен Лоран. Я тут в слугах.

— Хорошо, видать, слугам живется, мой младший тоже хотел податься к судье нашему, в Ла-Боле, но теперь-то еще подумаю: слыхал, мне король пенсион обещал — сто экю, пожизненно!

— Тогда долгих вам лет жизни, — пожелал я ему.

— Спасибо, парень!

Еще месяц его Величество лично возглавлял армию. Вместе с Монсеньером они каждый день выезжали на прогулку вдоль берега — песок там был плотный, да еще ударили ранние заморозки.

— Король любит запах пороха… — одобрительно мурлыкал Монсеньер, я давно не видел его таким счастливым. Перчатки он все истер о поводья, хотя Зевс, его конь, был не тугоуздый. Хвала всем святым, без шапки он больше не ездил, надевая кардинальскую черную шляпу с прямыми круглыми полями. Ясное дело, к кирасе такой головной убор вообще не подходил, но на мое замечание мсье Арман ответил так:

— А как же люди узнают, что я кардинал? Сутана мешает ездить верхом, а крест издалека не виден.

Ну положим, крест с вот такущими рубинами был виден и с бастиона Шен, что загораживал Ла-Рошель с моря.

— Ла Валетт вот ходит в сутане, и ничего.

— Ла Валетт — молодой человек, а твой хозяин — старая перечница.

— Пороховница уж тогда.

Я не понимал, почему Бэкингем тратил свое время на остров Рэ и форт Сен-Мартен, и почему б ему не высадиться сразу в Ла-Рошели. Спросив об этом у Рошфора, который, как ясное солнышко, появился в ставке, я получил ответ:

— Да они сами не знают, чего хотят. Упорство, конечно, добродетель, но когда единственная — это хуже чумы. Гугеноты хотели новых прав городу, а ввязались в гражданскую войну, пляшут под английскую дудку. Думали, приедет Бэкингем и освободит их от налогов, ну святая простота! Англии нужен порт во Франции, взамен Кале, нужно задавить нашу морскую торговлю, ну а гугеноты — просто повод.

— На двух стульях сидят, — подтвердила миледи. Она на одну ночь появилась в шатре Монсеньера, удостоившего ее личной аудиенции, после которой был чрезвычайно чем-то доволен. — Ну, за короля и кардинала!

— Но ведь Бэкингем начал войну из-за королевы Анны, — тихо повторил я слышанное от племянницы Монсеньера.

— Бэкингем? Я тебя умоляю, — невесело усмехнулась миледи. — Он такой же, как все мужчины. Воспользуется женщиной и обманет.

— Выпьем за любовь! — поднял бокал Рошфор. — Бэкингем придает большое значение эффектам. Запретил своим солдатам рыть траншеи перед Сен-Мартеном — чтоб не показать, что они трусят.

— У нас восемнадцать редутов построено, одиннадцать башен. Потому что войну одним гонором не выиграть, — подхватила миледи. — И вообще он скорострел, ваш Бэкингем.

— И лестницы у него короткие, — оживился Рошфор. — Почему его разбили у Сен-Мартена и выгнали обратно в Англию? У него солдат было в два раза больше, чем у Туара, так штурмовые лестницы не достали и до середины стены. Он два месяца топтался у форта, неужели не смог высоту измерить? Их и расстреляли в упор наши со стен. Полсотни флагов бросил, четыре мортиры.

— Но он еще вернется?

— Может вернется, а может и нет, — зловеще произнесла миледи, уронив носком сапога пустую бутылку.

Стены Ла-Рошели были по-прежнему неприступны, и разбитый Бэкингем их прочности не убавил, ла-рошельские рыбаки каждый день выходили в море, исправно снабжая осажденный город рыбой. Стрелки у них были тоже хороши.

Я выпросил у Монсеньера разрешение на поездку верхом, в сторону бастиона Сен-Жерве, — мсье Арман был в прекрасном настроении и ждал короля, чтобы представить некий победный замысел. Накануне он с маршалами Марийяком, Шомбергом и Бассомпьером проехали вдоль всей крепости, с запада на восток, и всю ночь Монсеньер что-то чертил, обложившись картами.

— Хорошо, возьми Виньи с собой. И держись от стен подальше — на четверть лье, не меньше.

— Спасибо, Монсеньер!

С нами увязался и Рошфор, чему я был очень рад. Ноябрь, к счастью, стоял солнечный, без дождей, так что оказаться в седле и пустить Криспина рысью вдоль берега стало острым удовольствием. Вода с шипением накатывала на гладкий песок, подбиралась к копытам коня, пятная их белым соленым кружевом, солнечные пятна рябили на бескрайней спине Атлантики.

Скорее конь, чем я, захотел пуститься вскачь. Вон до той лодки — и обратно! Какое счастье — дышать полной грудью, в галопе, почти ложась на плотный поток встречного воздуха!

Крики сзади я расслышал слишком поздно.

Над моей головой раздался свист, что-то горячо и громко лопнуло, и я увидел, как надо мной медленно летят доски и комья земли, в странно тихом замершем мире.

Земля посыпалась мне на лицо, попала в открытый рот, я закашлялся и попытался встать. Тело не слушалось. Слева возникло лицо Виньи, он широко разевал рот, но почему-то молча. Рванув за руку, он поднял меня на ноги, мир качался. Краем глаза я увидел рвущие воздух лошадиные ноги — Криспин с красной кашей вместо живота бился и крутил головой, подметая гривой песок. Через миг его скрыл черный веер из земли и камней, а меня опять уронила волна воздуха.

Потом я увидел фиолетовый рукав, хватающий Виньи за ворот. По лицу того струйками стекала кровь, но он встал, и мы побежали к коню, которого Рошфор держал за поводья.

Вскочив в седло, Виньи сразу дал шпоры, предоставив Рошфору забросить меня ему за спину. Чалый присел, но выровнялся и широким плавным наметом понес нас из зоны обстрела, догоняя Идальго.

Слух вернулся ко мне сразу, вместе с болью в ушах. Из уха потекла струйка, я машинально вытер ее о плечо, совсем забыв о белом воротнике.

У шатра мы спешились, я хотел было отойти и умыться, но граф тычком отправил меня за порог. Огромный стол был застелен огромной же картой, уставленной маленькими корабликами и какими-то непонятными штуками наподобие колодезных журавлей, но рассмотреть получше я не успел — передо мной воздвигся Монсеньер.

Он коротко, без размаха, ударил меня в лицо. Губы лопнули, кровь потекла в рот и наружу, уже безнадежно губя воротник.

Он кривил рот, я подумал, что он на меня сейчас бросится, но хладнокровие вернулось на его лицо, он вскинул брови и спросил Рошфора: