Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Двадцать пять не хочешь?

Я ахнула, а синьорина Маламоко торжествующе продолжала:

— В колониях у нее, по слухам, случился пылкий роман с неким капитаном, и папаша притащил дочурку в столицу, чтоб сбыть с рук, пока товар совсем не испортился.

— Товар попорчен? — переспросила я многозначительно.

Карла пожала плечами:

— Точно никто, кроме нее, не скажет, но дело там дошло до клятв и обмена кольцами. Че… то есть кузен…

— Подруги называется! — пронзительный возглас синьорины да Риальто, сбегающей по ступеням, заставил Карлу замолчать. — Ничего мне не оставили?

Я посмотрела на ощипанную кисть винограда и покраснела. Маура подбежала к скамье и стала рыться в корзинке. Там обнаружился обломок чиабаты, и девушка немедленно им захрустела.

Карла отряхнула с пальцев крошки.

— Ты хорошо знакома с синьориной Раффаэле?

— Прошлым летом в путешествии мы остановились на острове Помо-Комо у тамошнего губернатора.

Карла и я забросали подругу вопросами, на которые получали слегка невнятные из-за булки ответы.

Да, Паоле крепко за двадцать, и нет, раньше она не изображала всем своим видом серую мышку, напротив, слыла красавицей и умницей, каких мало. Завела на своем острове салон, где собирался весь свет искусств и литературы, занесенный ветром путешествий в колонии. Мауру тогда сочла легкомысленной пустышкой, едва удостоила беседой.

— Теперь лебезит, — хихикнула синьорина да Риальто, расправившись с чиабатой, — просит опекать в новой школьной жизни. А школы той меньше двух месяцев осталось.

— Надеюсь, ты проявила радушие и приветливость? — строго спросила Карла.

— Вот еще! — фыркнула Маура. — Все ей припомнила. И шпильки ее обидные в мой адрес, и то, что она, презрев обязанности хозяйки, не обеспечила меня партнерами в танцах, заграбастав всех себе, и неприглашение на лодочную прогулку. Все!

— Подожди, — сказала я, — твои претензии могут касаться хозяйки поместья, а вовсе не дочери.

— Она и была хозяйкой! Филомена, в колониях нравы менее строги, чем в столице, к тому же синьор Раффаэле — вдовец, поэтому всем заправляла дочурка.

Маура поискала глазами, что еще пожевать, не нашла и приблизилась к питьевому фонтанчику, накрыв его губами.

Мы с Карлой переглянулись. Новая соперница нравилась мне все меньше.

Школьный колокол возвестил окончание паузы.

— Будем наблюдать, — решила синьорина Маламоко.

К полудню раздражение мое достигло точки кипения. Паола Раффаэле щадить соперниц не собиралась. На каждом уроке она нашла повод продемонстрировать свои таланты. Стихосложение? Легкая победа в импровизации. История? Цитирование по памяти древних трактатов. Риторика? И тут Паоле не было равных. Прочие ученицы явно ожидали, когда в схватку вступлю я.

— Мы теряем авторитет, — прошептала Маура за обедом, наблюдая, как Бьянка привечает новенькую, предлагая той кушанья. — Придумай что-нибудь.

— Филомена, остынь, — шептала в другое ухо Карла. — Бить надо наверняка.

Обе они были правы. Послеобеденную сиесту я решила посвятить размышлениям. Думать, лежа в теньке под навесом, укрывшим часть солярия, получалось плохо. Поэтому, пока девушки лениво болтали или дремали, пережидая самое жаркое время, отправилась бродить по школе. Обычай сиесты в Аквадорате соблюдают все.

Меряя шагами пустые коридоры и лестницы, я думала.

Взрослая образованная девушка, которой является синьорина Раффаэле, даст мне сто очков вперед. Что и было всем нынче предъявлено. Оставить все как есть, и будь что будет. Ну что страшного, если Саламандер-Арденте сдвинется с первой на вторую строчку успеваемости? Всего лишь не получу отличительного знака и не мое имя выбьют на мраморной стене почета. Карарский мрамор пока был девственно чист, и быть на нем первой — так сказать, первой из первых — было бы крайне лестно. А еще Эдуардо… Будет ли достойна его вторая?

— Филомена? — прошелестел под сводами голос сестры Аннунциаты.

Обернувшись на звук, я увидела полуоткрытую дверь школьной библиотеки.

— Ты снова презрела отдых?

Войдя в библиотеку, я присела в поклоне:

— Простите, госпожа директриса, нынче не получается себя обуздать.

Монашка сложила сухие ладони поверх листов раскрытой книги.

— На уроке литературы ты показалась мне слишком тихой.

— Внутри меня бушует пламя.

Сестра Аннунциата покачала головой в монашьем клобуке:

— И, кажется, причина пожара мне известна. А тебе, дитя, известно, что гордыня — смертный грех?

Повинно опустив голову, я молчала. Директрису я уважала безмерно, единственную среди учителей. Сестра Аннунциата приходилась дальней родственницей покойному дожу Дендуло, и именно он приставил ее руководить «Нобиле-колледже-рагацце». Сан благородная донна приняла в юном возрасте, и грех стяжательства был ей чужд, а еще она была поэтессой, довольно известной даже за пределами Аквадораты.

— Саламандер-Арденте, — после паузы прошелестела монашка, — горячие и необузданные… Покайся, дитя.

Опустившись на колени у кресла, я покаялась: сначала в гордыне, после в зависти и дурных словах, напоследок признавшись в мелькнувшей мысли закончить соперничество с Паолой физическим устранением последней.

— Не больше чем на минуту, матушка, но мысль такая меня посетила. Помните, в прошлом году синьорина Фози сломала ногу, упав с лестницы, и покинула школу?

— Вместе с той девицей, которая ее толкнула.

— Потому что надо было не толкать, а налить чуть оливкового масла на третью ступень сверху…

Я запнулась, потому что над моей склоненной макушкой раздалось явственное хихиканье:

— Филомена, у тебя преступный ум!

Вот и кайся после такого! Во-первых, действительно не больше минуты я эту операцию планировала, а во-вторых, призналась же!

— К счастью для «Нобиле-колледже-рагацце» и человечества в целом, твой преступный ум не подкреплен злодейскими наклонностями.

Это да, воплоти я хотя бы один из время от времени всплывающих в моем сознании планов, школа уже лежала бы в руинах. Злодейские мои прозрения иногда шли на пользу. После одного из покаяний сестра Аннунциата выбила из Совета сумму, достаточную на ремонт восточной башенки, обрушение которой было возможно легким толчком прогнившей несущей балки, после другого — установила засовы на двери черного хода и велела очистить декоративный прудик во внутреннем дворе, в котором при желании можно было бы топить неугодных пачками.

— Я не знаю, что делать, матушка. Правда не знаю. Годы работы пошли насмарку. Моя слабость повлечет нападки на подруг.

— Ты размышляешь, как правитель.

— Маленький.

— Два месяца, Филомена. Сомневаюсь, что за столь короткий срок синьорины да Риальто и Маламоко так уж пострадают.

— Но это произойдет из-за меня!

Светло-карие глаза директрисы были полны родительской доброты:

— Продолжай. Представь, что сейчас проходит занятие по риторике и твое задание — убедить оппонента.

— Сложившаяся ситуация несет угрозу стабильности, — после паузы твердо проговорила я. — Смена актеров за два месяца до финала посеет хаос и усилит соперничество многих. На волнах неразберихи к вершине вполне может вознестись особа, нисколько вершины не достойная.

— Поэтому?

— Я вступлю в борьбу даже без уверенности в победе.

— Для чего?

— Дуэль двоих отвлечет и увлечет прочих, мои «фрейлины» будут выведены из-под удара.

Я на мгновение смешалась, потому что слово «фрейлины» вслух прозвучало впервые, и сестра Аннунциата вполне могла опять упрекнуть меня в гордыне. Но упреков не последовало.

— Похоже на политическую интригу.

— Вся жизнь — политика, а политика — интриги.

Директриса после паузы кивнула:

— Тогда, Филомена Саламандер-Арденте, я подарю тебе не оружие, но надежду. — Она взяла со стола раскрытую книгу и развернула ее, уложив на свои колени. — Читай.

Это был сборник стихов, и глаза мои быстро заскользили по коротким строчкам.

— Узнала?

— Это та самая импровизация, которой синьора Раффаэле сразила синьору Годинели в поединке? Матушка, но вы присудили Паоле победу!

— Хотелось посмотреть, как далеко простирается подлость человеческая.

— Ах.

— Слово в слово! Эта… — тут прозвучало нечто, что из уст монашки услышать не предполагаешь, — выдала за свою импровизацию мои стихи!

Осторожно перевернув обложку, я прочла имя автора:

— Аннуцио да Габриэле?

— Псевдоним.

Карие глаза метали молнии. Мне подумалось, что, если сестра Аннунциата лишена всех человеческих пороков, поэтессе не чуждо тщеславие. А еще, что Паола сильна лишь знаниями, а не мастерством.

Библиотеку я покинула окрыленной, и крылья мои были крыльями ангела мщения.

Их слегка помяли, когда меня попытались столкнуть с лестницы по дороге в класс. Но тихоня Годинели действовала столь неловко, что упала сама и скатилась бы по ступеням, не ухвати я ее за локоть.

— Будешь должна, злодейка, — шепнула я, одарив дрожащую девицу хищной улыбкой.

— Отдежурю за тебя на кухне.

— И будешь это делать вплоть до выпуска.

Синьорина Годинели погрузилась в задумчивость, так что пришлось сжать ее локоть изо всех сил.

— Да, Филомена!