Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

* * *

На следующий день после уроков она успела спуститься в метро «Невский проспект», но получила сообщение от Юльки о том, что Шалтай на Садовой. Один, без бабы. Она сделала шаг назад от дверей электрички, опустилась на скамейку. С пять минут смотрела на плывшую мимо массу людей, а потом вскочила и зашагала к выходу в город. Стояла последняя весна ее детства, и жизнь была гораздо хитрее, чем законы физики. В конце концов, профессор Кьяница сидит в политехе уже сто лет. А Шалтай может исчезнуть в любой миг. Она даже не знала его настоящего имени, как не знала имен многих ребят. Да и какие имена, когда есть Тощий, Дырявый, ЧиЧи, Жижа, Мех? Ведь так интереснее. А интересным на Малой Садовой, в конце девяностых превращенной в пешеходную зону со скамейками и причудливым шаром-фонтаном, где во дворах и в окнах легендарного магазина «Парнас» в начале двадцатого века днем и ночью терлась альтернативная молодежь Петербурга, было все: широкие штаны, стихи Лехи Никонова, пирсинг, скейтборды, музыка.

На улице пахло апрелем, и в одном из дворов на детской площадке, как обычно, гулял весь зоопарк их компании. Пили портвейн «Алушта» и обсуждали пост-рок, сидя на поребриках. Маша поздоровалась. Шалтай тоже тусовался здесь, она еще из арки приметила его красную кепку. Маша только столкнулась с ним взглядом и сразу наклонилась к зажигалке: слишком хороши были эти кофейные глаза. Говорили, что он работает на ночном мусорном грузовике, чтобы оплачивать учебу в техникуме. Он был помешан на ню-мéтале, независим и груб. Машу не замечал. А она наблюдала за его диковатостью, злой гордыней, так отличавшей его от других парней, нелепых и несобранных, а увидев однажды, как он взрослым метким жестом сыпанул мелочь местному бомжу Робинзону, Маша влюбилась окончательно.

Сегодня он топтался во дворе один. Может, врут все про его девчонку? Поправил прядь черных волос на лбу. Его кеды были в порядке. По кедам можно легко понять, что перед тобой за тип. Скейтовый «Электрик» — как раз для Маши. Она попросила плеснуть ей портвейна. Выпила один стаканчик. Потом еще один. Во рту стало пряно. Захотелось добавить туда дыма. Закурила. К ней подсел Влад, и они принялись обсуждать утреннее отключение электричества в школе. Похоже, переклинило проводку и в классах замигал свет. Их учительница Галиша застыла с открытым атласом в руках и молча уставилась на потолок, где как цикады гудели длинные, похожие на мечи джедаев люминесцентные лампы. Когда Маша вместе с другими вышла из класса и во тьме зачарованно наблюдала водопад искр, лившийся из щитка в рекреации, ее схватил за руку Ванечка. И пока школа ждала возвращения света, они целовались за вечно отключенным лифтом. С Ванечкой так было всегда. Ванечка был привычный как матрац на даче. Занятно: один и тот же человек — тот же запах, те же шершавые губы, та же белая футболка. Но стоит неведомому реле внутри отойти, и былых разрядов больше нет, убежали навсегда. Прозвенел звонок, она вынула его руку из своих штанов, они глупо разоржались и побрели каждый на свой сорванный урок через толпы визжавших как щенки третьеклашек с лазерными указками.

Маша вспомнила эту руку на своем теле и уставилась на собственную ладонь. Розоватая кожа и парочка формул для алгебры, начирканных красной гелевой ручкой. Было в этой руке кое-что странное. От изучения ладоней ее оторвал появившийся в поле зрения черный кед «Электрик». Он носком врезался в ее кед, ярко-оранжевый, замшевый.

— «Борланды»? — Он кивнул на кеды. — Как у барабанщика «Дефтоунс». Где ты такие достала?

— На углу с Невским большой «Адик», — ответила Маша и потянула носок на себя, делая вид, что любуется. На самом деле ее сердце стучало на кончике этого носка, как огонек святого Эльба на мачте корабля в грозу.

— Это сумасшедший стиль. Я думал, у нас их не бывает. Разве что на секондах. Мажорка, что ли? — И он отступил от ее носка.

— Копилку разбила, — бросила Маша в ответ. На самом деле папа на прошлой неделе выдал ей деньги на новые кеды. Но сказать об этом было стыдно. Быть богатым стыдно. И благополучным тоже. Стыдно и скучно. С этими мажорами сразу все ясно. Маше не хотелось, чтобы ему про нее что-то было ясно. Он наклонился. Так близко, что она увидела круглую сережку в мочке его уха и учуяла запах пива и еще чего-то, вроде березового сока. Бесцеремонно обогнул ее и затушил окурок о край урны прямо рядом с ее алевшими в вечернем солнце волосами. А потом отошел к стайке парней. У нее в ушах стучала кровь, казалось, ее тело просвечивает, как пляжная пластиковая сумка сорокалетней тетки, только вместо лосьона и трусов все вокруг видят у нее внутри нелепое намерение потащиться за Шалтаем и вписаться в беседу про гитары и комбики, в которых она ничего не смыслит. Мысль о комбиках навела на воспоминание о колдовских приборах в лаборатории политеха. Удачу, которую ей посулила секретная примета. Она отклеила себя от скамейки и, перебросив копну волос с одного плеча на другое, незаметно пристроилась к кружку, где пускал клубы дыма и разглагольствовал о музыке он.

Однажды, еще до новогодних каникул, Машин папа, который время от времени читал лекции в политехе, подбросил ее на машине. Она притащилась в лабораторию на час раньше начала занятия и бродила среди наваленной здесь электрической снеди; амперметров, ретомов, вольтметров, других спящих исполинов для низковольтных и высоковольтных испытаний. Приборы напоминали блоки разобранного космического корабля и валялись тут со времен, когда профессор Кьяница только начал свои философские поиски. Вдруг в аудиторию завалилась стайка старшекурсников. Долговязая девица с конским хвостом брезгливо покосилась на Машу, она поспешила ретироваться в дальний угол и провела пальцами по пыльному экранчику миллиамперметра, чтобы занять руки и спрятаться от оценивавших взглядов.

— И этот дебил будет мне доказывать, что закон Кулона — херня, не имеющая под собой никакого теоретического обоснования, — басил один из студентов, грузный кудрявый кавказец. Маша украдкой покосилась на них, но тот обдал ее взглядом, полным такого нескрываемого энтомологического интереса, что она покорно опустила глаза. Тут-то и заметила, что стрелка под стеклом амперметра следует за ее пальцем. Отняла руку, стрелка упала на ноль. Приподняла прибор. В стороны полетели клоки пыли. Провода не наблюдалось, амперметр был не подключен к сети. Маша подошла к другому прибору, зеленому вольтметру. Тронула его. Магия повторилась! Она вдруг оказалась в том эфемерном состоянии, когда от удивления можешь рассказывать о приключившемся с тобой чуде хоть продавщице в магазине, и на грани того, чтобы, отбросив стеснение, обратиться за объяснением к студентам, но их позвали, и они гуськом вышли из лаборатории. Профессору Кьянице сказать побоялась. Потому что он ведь вытащит на трибуну перед группой и устроит суд Линча, а потом ее не примут на факультет ни за какие коврижки. Она стала водить пальцами по приборам каждый свой визит в политех и по живучести стрелок определять, удачные сложатся выходные или нет. Удачей в Машином универсуме последние недели числилась случайная встреча с Шалтаем. Накануне дней, когда ее жизнь навсегда переменилась, стрелки всех приборов радостно прыгали.

Маша топталась в кружке ребят и не решалась вставить слово: как бы Шалтай не счел ее идиоткой. Рядом возникла ее приятельница Юля, протянула Маше банку джин-тоника и затрещала о своем мудачке бывшем. Маша ухватилась за синюю банку, как за буек, и долго не выпускала ее из рук, а когда разжала пальцы, реальность плыла мимо отрывистыми клочками. На одном из таких клочков они с Шалтаем, который накинул поверх кепки капюшон, вдвоем стояли в арке, снаружи в сумерках лил и погружал Малую Садовую в прозрачную слизь дождь, а они обсуждали последний альбом «Дефтоунс». Маша не знала этого альбома, но притворялась, что диск уже у нее есть, и паниковала, что следующий вопрос оголит ее невежество. Шалтай долго чиркал зажигалкой возле ее рта, а та все не хотела загораться. А когда Маша взяла ее из его влажных рук, взорвалась с хлопком, от которого Маша в один миг протрезвела. Потом он ушел с парнями за добавкой, они с Юлей стояли на Садовой около квадратных клумб, и Юля ревела, потому что бывший при ребятах обозвал ее шлюхой, и тянула Машу за рукав уйти, а та ждала, что Шалтай вернется, но сказать об этом стыдилась. К ним подбежал Влад, попросил сигарет и сообщил, что послезавтра после школы все едут в Сосново. Послезавтра Маша не могла никуда ехать, потому что в политехе была олимпиада, но, когда Влад принялся перечислять, кто собирается в поездку, и в списке искрой мелькнуло «Шалтай», ее щеки налились горячим, она поддалась наконец Юле, и они зашагали в сторону подземного перехода через Невский, а в метро Маша уже не могла думать ни о чем другом, кроме как осуществлении бешеного желания оказаться в Сосново вместе со всеми. Вместе с Шалтаем. И там, в чаду тусовки, панк-рока, алкоголя, а главное, целой нереально длинной совместной ночи, у них точно бы все завязалось. Оставалось придумать, кого отправить вместо себя на олимпиаду.