Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Уильям Хоуп Ходжсон

Карнакки — охотник за привидениями

Невидимая тварь, или Странная история Горестного кинжала семейства Джарноков

Карнакки только что возвратился в Чейни Вок, Челси. Я узнал об этом интересном факте из немногословной почтовой открытки, требовавшей, чтобы я явился в дом № 472 не позже семи часов того же самого дня.

Мистер Карнакки, насколько было известно мне и всем прочим членам узкого кружка его друзей, провел в Кенте последние три недели; однако о том, что происходило там с ним, мы не имели ни малейшего представления. Карнакки всегда был человеком скрытным и немногословным и отверзал свои уста только, когда был готов к этому. Когда он достигал этой стадии, я и еще трое его друзей, Джессоп, Аркрайт и Тейлор, получали открытку или телеграмму с приглашением. Отказавшихся без особой причины среди нас, как правило, не бывало, поскольку после весьма удовлетворительного обеда Карнакки устраивался поудобнее в своем просторном кресле и начинал рассказывать. И что это были за рассказы! Повествования, истинные от первого до последнего слова и при этом полные странных и загадочных событий, захватывавшие слушателей от самого начала и по окончании погружавшие в глубокую задумчивость. Когда он смолкал, мы безмолвно обменивались с ним рукопожатием, вываливались на темную улицу и, пугаясь собственных теней, торопились по домам.

И в тот самый вечер я явился к нему первым и застал Карнакки за чтением газеты с трубкой в руках. Поднявшись, он крепко пожал мою руку, указал на кресло и вновь сел, так и не произнеся ни слова. Мне не приводилось встречать человека столь любезного и лаконичного, как он. Я, со своей стороны, молчал. Я слишком хорошо знал Карнакки, чтобы беспокоить его расспросами или разговорами о погоде, а потому уселся и достал сигареты. По одному подошли и все остальные, после чего мы провели за обедом полный уюта и довольства час.

После завершения обеда Карнакки самым удобным образом устроился в своем просторном кресле, набил поплотнее трубку, и какое-то время просто дымил, не отводя глаз от огня. Все остальные также устроились поуютнее, каждый на собственный манер. Наконец Карнакки заговорил, приступая без всяких преамбул и предисловий к своему рассказу, которого мы ожидали.

— Я только что вернулся из Южного Кента, из поместья сэра Альфреда Джарнока в Бертонтри, — начал он, не отводя глаз от огня. — В последнее время там происходили необычайнейшие события, и старший сын сэра Альфреда, мистер Джордж Джарнок, телеграммой вызвал меня посмотреть, нельзя ли как-то исправить ситуацию. Словом, я отправился в путь. Явившись в поместье, я обнаружил там старинную часовню, известную как место явления привидений. Как я понял, хозяева даже гордились ею, однако вдруг, в самое последнее время привидение сделалось опасным, и даже смертельно опасным, поскольку дворецкий получил в часовне рану от странного старинного кинжала. Считалось, что с кинжалом этим и связана творящаяся в часовне чертовщина. Во всяком случае, в семье всегда полагали, что кинжал поразит любого врага, который осмелится вступить в часовню после наступления ночи. Однако, конечно, предание это воспринималось легкомысленно — как и большинство историй с привидениями. Тем не менее, казалось странным, что в старинной истории вещь действовала сама по себе или в руке некоего невидимки. Так, во всяком случае, считали все в доме, когда я появился и начал разбираться в положении дел.

Естественно, в первую очередь мне следовало удостовериться в том, что в данной истории не принимает участия человеческая рука, и мне удалось сделать это куда более легко, чем я мог предположить, поскольку дворецкий получил рану в присутствии других находившихся в часовне людей и при полном освещении. Удар был нанесен прямо при свидетелях, и никто не мог объяснить, как это могло случиться, даже сам раненый. Причем в удар была вложена огромная сила, так как дворецкий отлетел к стене часовни, будто его лягнул конь. К счастью, его рана оказалась не смертельной, и к тому времени, когда я оказался в поместье, он уже достаточно поправился, чтобы разговаривать со мной. Тем не менее, полученная от него информация ничем не могла помочь мне. Он приблизился к алтарю, чтобы погасить свечи, и в этот самый момент подвергся нападению. Дворецкий ничего не видел и не слышал, только получил сильнейший удар, отбросивший его к стене.

Я был весьма озадачен, однако не мог прийти к определенному выводу до завершения обследования часовни. Она оказалась небольшой и чрезвычайно древней. Стены ее очень толсты, и попасть в часовню можно только через одну-единственную дверь, связывающую ее с замком, причем ключ от нее сэр Джарнок держал при себе, не доверяя дворецкому. Часовня имеет удлиненную форму, и перед алтарем находится обычная ограда. В полу часовни устроены два погребения; однако солея свободна, и на ней находятся лишь высокие подсвечники и ограда, за которой располагается ничем не покрытый мраморный алтарь, на обоих краях которого стоит по подсвечнику. Над алтарем и подвешен этот самый горестный кинжал, каковое название он носил в течение прошедших пяти столетий. Протянув руку, я снял кинжал, чтобы рассмотреть его. Обоюдоострый клинок дюймов десяти длиной, будучи шириной в два дюйма у основания, сужается к острию. Ножны снабжены любопытным перекрестием, которое, учитывая то, что они на три четверти прикрывают рукоятку кинжала, превращают его в некое подобие креста. О том, что подобная форма выбрана не случайно, свидетельствует выгравированное с одной стороны изображение распятого Христа. На другой стороне латинская надпись: «Мне отмщение, и Аз воздам». Странное и несколько жутковатое смешение идей. На лезвии кинжала выгравировано старинными английскими буквами: «Я внемлю. Я ударяю». На яблоке рукояти глубокими линиями изображен Пентакль — пятиконечная звезда.

Теперь вы располагаете достаточным описанием оружия, которое в течение пяти или даже более столетий считалось способным по собственной воле или в руке невидимого духа нанести убийственный удар любому врагу семейства Джарноков, которому случиться войти в капеллу после наступления ночи. Более того, могу сказать вам, что прежде чем оставить капеллу, я получил верные основания, чтобы увериться в том, что в древней истории кроется куда больше правды, чем это может представиться здравомыслящему человеку.

Однако, следуя своему обыкновению, я старался относиться ко всему без предвзятого мнения, и потому продолжил изучение капеллы, простукав и обследовав ее стены и пол, не исключая оба старинных надгробия, и к вечеру пришел к выводу, что вход и выход из нее был возможен лишь через ведущую в замок дверь, постоянно остававшуюся запертой. То есть, позвольте уточнить, это был единственный выход, доступный для материальных созданий. Впрочем, даже если бы я нашел какое-то другое отверстие, тайное или открытое, это немногим приблизило бы меня к разрешению тайны, так как дворецкий, как вы, конечно, помните, получил свое ранение в присутствии большинства членов семьи и многих слуг, и краткий опрос тех и других показал, что не одно видимое создание не смогло бы приблизиться к этому человеку так, чтобы его не заметил кто-либо из находившихся в капелле.

Такова, словом, была тайна, которой мне предстояло дать здравое и разумное объяснение!

От Томми, второго из сыновей, смышленого мальчика лет пятнадцати, я узнал новые подробности. Он видел, как был ранен дворецкий, или, точнее говоря, видел дворецкого в то мгновение, когда тому был нанесен удар. Он сказал мне, что если бы этого человека лягнул конь, то и в этом случае его не отбросило бы дальше или с большей силой. Все случилось, когда тот отправился гасить свечи на алтаре. Кинжал пронзил его насквозь, так что острие вышло за левым плечом, и с такой силой, что вызванному немедленно врачу пришлось извлекать оружие из кости — кинжал насквозь пробил лопатку. Таковую информацию я извлек из самого доктора, который, наряду со всеми остальными, находился в полном и несомненном недоумении — как и я сам, поскольку, казалось, остается только согласиться с тем, что некая невидимая тварь — создание, явившееся из потустороннего мира — едва ли не убило живого человека. И следовало ожидать продолжения. Мне предстояло собственными глазами увидеть чудо, происшедшее в нашем, так называемом прозаическом столетии. Да-да, собственными глазами! Как оказалось, мне пришлось ощутить воздействие сверхъестественных сил на самом себе!

В тот вечер я предложил сэру Джарноку (невысокому, морщинистому и нервному старику) провести ночь в капелле, постоянно приглядывая за кинжалом, однако он не стал даже слушать меня и поведал, что с того дня, как замок перешел к нему по наследству, у него вошло в обычай каждый вечер запирать дверь капеллы, чтобы никто по глупости или безрассудству не мог попасть в это опасное место. Тут, должен признаться, я некоторое время просто смотрел на него, называя в уме старой бабой; однако когда он заметил, что предосторожность его оправдала себя, о чем можно судить по нападению на дворецкого, мне нечего было сказать. Тем не менее, было странно, что человек двадцатого столетия может серьезно относиться к подобным разговорам.

Тем не менее, услышав от сэра Джарнока о предосторожности, заставлявшей его в течение многих лет запирать привидение по ночам, дабы оно не могло никому навредить, я не мог не отметить, что кинжал поразил не врага семейства, а верного и доверенного слугу, и что более того, нападение было совершено не во тьме, а когда капелла была ярко освещена.

На эти мои замечания старый джентльмен ответил несколько обеспокоенным тоном, что если в отношении освещения я, безусловно, прав, то на кого в этом мире и в наше время можно рассчитывать безо всяких сомнений?

— Тем не менее, сэр Джарнок, — возразил я, — у вас, конечно, нет никаких оснований подозревать своего дворецкого в том, что он является врагом семьи?

Я произнес эти слова наполовину шутливым тоном, однако он вполне серьезно ответил мне, что никогда не имел совершенно никаких причин не доверять Паркеру. После этого, с легким любезным поклоном, сославшись не подобающую возрасту усталость, он пожелал мне доброй ночи и отправился почивать, оставив по себе впечатление вежливого, но суеверного старого джентльмена.

Той ночью, когда я раздевался ко сну, меня осенила идея. Я подумал о том, что если я хочу добиться какого-либо прогресса в разрешении дела, то должен заручиться возможностью входить в капеллу и выходить из нее в любое время дня и ночи. А идея была такова: утром, когда мне передадут ключ, сделать с него отпечаток и изготовить дубликат. Таким образом я легко добьюсь поставленной цели и смогу беспрепятственно входить в капеллу после темноты и следить за Горестным кинжалом, не обижая сэра Джарнока нарушением давно соблюдавшихся им предосторожностей.

Утром я получил ключ у старого джентльмена и в его присутствии отпер капеллу. Потом я отправился в свою комнату за камерой и штативом, где и снял отпечаток, после чего, вернувшись с фотоаппаратом, возвратил ключ владельцу. Установив камеру в проходе между креслами, я сфотографировал солею, а потом сказал, что оставлю ее на этом месте, и сэр Джарнок проводил меня к выходу из капеллы и запер за нами дверь. Он сказал мне, что будет счастлив предоставить мне ключ всякий раз, когда я захочу посетить капеллу, но только не после наступления темноты, ибо не может допустить, чтобы еще один человек стал жертвой зачарованного кинжала.

Я отнес свою кассету в Бертонтри и отдал ее местному фотографу, сказав, чтобы он проявил единственную находившуюся в ней пластинку, но не печатал до особого моего распоряжения. Затем я принялся искать замочных дел мастера и, обнаружив такового, заказал ему сделать по оттиску ключ так быстро, как это возможно, поскольку он может потребоваться мне уже вечером. И когда я заглянул к нему в конце дня, работа, к моему удовлетворению, была уже выполнена.

Я вернулся в замок как раз к обеду, после которого, принеся соответствующие извинения, удалился в свою комнату. Оказавшись там, я извлек из-под кровати несколько отличных пластинчатых панцирей, которые позаимствовал из оружейной кладовой. Еще там была какая-то кольчужка с прикрывающим голову плетеным капюшоном. Я одел панцирь, а поверх его натянул кольчугу. Я не слишком разбираюсь в панцирях, но, судя по тому, что мне довелось узнать с тех пор, я нацепил на себя части двух различных боевых одеяний. Так или этак, но чувствовал я себя в них жутко. Однако, поскольку мой план требовал наличия на теле какой-то защиты, я постарался предпринять все возможные предосторожности. После этого я прикрыл свою броню халатом, опустил револьвер в один из боковых его карманов, а вспышку убрал в другой. Фонарь со шторкой остался у меня в руках.

Выйдя в коридор, я закрыл и запер дверь своей спальни, а после этого осторожно спустился к капелле, моля, чтобы никто не заметил меня по пути. Оказавшись у двери, я немедленно опробовал ключ и в следующее мгновение оказался в темной и тихой капелле, заперев за собой дверь.

Должен признаться, что чувствовал я себя не так чтобы уж очень. Стоять в полной тьме, не зная, приближается или нет к тебе невидимая тварь, не так уж приятно, как это может кое-кому показаться. Тем не менее, паниковать не было никакого смысла, поэтому я включил фонарь и начал обход.

Ничего неожиданного мне обнаружить не удалось. Кинжал безмятежно покоился на своем месте над алтарем, а вокруг было тихо, холодно и безмолвно. Затем я подошел к оставленной мной камере, извлек из оставленной под ней сумки кассету, вставил ее в камеру и взвел затвор. Сняв крышку с объектива, я приготовил вспышку и нажал на спуск. Ослепительно яркая вспышка вырвала из небытия весь интерьер капеллы, тут же скрывшийся из вида. После этого, пользуясь фонариком, я переставил кассету, чтобы в нужное мгновение располагать свежей пластинкой.

После этого я выключил фонарь и уселся на скамью, что оказалась рядом с камерой. Не знаю, чего я ждал, но мной владело ощущение, утверждающее, что нечто обязательно случится. Я словно был в этом уверен.

Миновал час… час, проведенный в абсолютном безмолвии. Я зверски замерз, поскольку во всей капелле не было ни батарей, ни печки, что я заметил еще во время обследования; так что в ней было столь же холодно, как в благословенной могиле. Ну, а к холоду в помещении добавлялись мои ощущения, как вы понимаете, отнюдь не согревавшие мою душу. И тут я с жуткой уверенностью ощутил, что по капелле передвигается нечто. Не то, чтобы я услышал что-то; нет, интуиция подсказывала мне, что во тьме шевелится неизвестная тварь. Буквально в одно мгновение я облился потом… холодным потом. Не слишком приятное ощущение, однако.

Внезапно я поднес прикрытые кольчугой руки к лицу. Я хотел спрятать его… то есть защитить. Мной владело жуткое чувство, утверждавшее, что надо мной во тьме парит нечто… парит и выжидает. Рассказывают, что сердце человека может расплавиться в груди! Мне казалось, что мое сердце превратилось в лужицу. Я закричал бы, если бы не было так страшно произнести звук. И тут, вдруг, я услышал звук. В конце прохода между скамьями что-то глухо лязгнуло, словно бы обутая в сталь пята ударила в каменный пол. Я сидел неподвижно, стараясь заставить себя не превратиться в жалкого труса. Я еще прикрывал лицо, однако мужество постепенно возвращалось ко мне. Усилием воли я заставил себя опустить руки и поднять лицо вверх, к нависшей надо мной тьме. Честно скажу вам, что в этот миг я понял, что лучше позволить твари, что бы она ни представляла собой, сразить меня насмерть, чем дать своей отваге сгнить на корню. Однако ничто не прикоснулось ко мне, и я несколько успокоился.

Смею сказать, прошла пара минут, и поодаль, возле солеи, вновь что-то лязгнуло, словно бронированная нога осторожно ступила на камень. Боже мой! Скажу вам, что я напрягся всем телом. И тут вдруг до меня донесся звук, который можно было принять за звяканье кинжала над алтарем. Мысль о том, что неодушевленный предмет может ожить и напасть на меня, просто не приходила мне в голову. Мне представлялось скорее некое протянувшее к нему лапу невидимое чудище из неведомого мира. Я вспомнил слова дворецкого о том, что удар кинжала был подобен удару конского копыта, и с этой мыслью потянулся к фонарю. Я оставил его на скамейке возле себя и немедленно включил свет, после чего повел лучом вдоль прохода, в котором не оказалось ничего, что могло бы испугать меня. Взад и вперед водил я полоской света, но так и не увидел ничего страшного. Ни передо мной, ни за мной, ни над головой, ни на полу, куда я светил, не было видно ничего такого, что могло бы объяснить озноб, пробиравший мое тело. Чтобы осветить капеллу я встал, однако, достав револьвер, отчаянным усилием воли я заставил себя выключить свет и сесть, вновь отдавшись наблюдению во тьме.

Кажется, таким образом прошло около получаса, и за все это время ни один звук не нарушил царившую в капелле тишину. Что касается состояния моего духа, могу сказать, что я несколько успокоился, что было глупо, поскольку тварь, делавшая капеллу опасной, все равно не была видна, сколь ни ярок был свет. А потом, уже сев, как я только что сказал, ожидать с револьвером в руке, и ощущая себя более в своей тарелке, я как будто бы кое-что услышал. Я вслушивался, как только мог, если такое возможно, и наконец уже мог почти поклясться, что кто-то шевелится у начала прохода, но настолько тихо, что все-таки в этом нельзя было испытывать уверенности. Потом мне снова показалось, что я услышал тот же самый звук, после чего воцарилось жуткое молчание, а потом он прозвучал снова, уже ближе ко мне, словно бы некто широкими и неслышными шагами приближался ко мне.

Я сидел напрягшись, не шевелясь, и слушал, пока поступь эта не стала доноситься ко мне со всех сторон, и все же не мог быть уверен, что действительно слышу ее. Тянулись долгие драгоценные минуты.

Спустя некоторое время, я, кажется, несколько успокоился, хотя помню, плечи мои ломило от того усилия, с которым я заставлял себя сидеть прямо. Имейте в виду, что страх так и не оставил меня, однако мне уже не казалось, что вот-вот придется сражаться ради спасения собственной души.

Хуже всего было то, что какое-то время я просто не мог толком ничего слышать: так барабанила в ушах кровь… жуткое, прямо скажу, чувство.

Значит, я сидел так и вслушивался, всем телом и душой, когда вдруг с жуткой уверенностью опять ощутил, что нечто движется в воздухе над моей головой. Чувство это сделалось настолько непреодолимым, что голову мою буквальным образом стиснуло. Паскудное, скажу вам, ощущение, тем более, когда оно вызывается подобным путем. Однако могу с удовлетворением сказать вам, что теперь я не прикрывал руками лицо. Если бы я позволил себе это, то просто вылетел бы из капеллы как пробка, но я оставался на месте и сидел, обливаясь холодным потом, а по спине и шее моей гулял холодок. И тут вдруг мне опять показалось, что я слышу этот странный и тихий шаг… огромные ноги, думалось мне, ступают по проходу между скамьями, и на этот раз они казались много ближе ко мне. А потом настал короткий и страшный миг тишины, и мной овладело ощущение, утверждавшее, что нечто парит надо мной или нагибается ко мне из прохода; и тогда сквозь грохот крови в ушах, до слуха моего донесся негромкий шум от того места, где стоял мой фотоаппарат — звук неприятный и скользкий, закончившийся резким стуком. Я держал фонарь наготове в левой руке и теперь отчаянным движением включил его и посветил прямо над своей головой, поскольку совершенно не сомневался в том, что надо мной находится нечто; однако надо мной ничего не оказалось, и я направил луч фонаря на камеру и далее по проходу, но и там ничего не было; после этого я принялся светить на все стены и углы капеллы, дергая пятно света то в ту, то в другую сторону, и все же ничего не заметив.