Валера Дрифтвуд
Осьмушка
Шакалёнок
Не просила этого, не просила —
В каждой жиле жёсткая злая сила,
В каждом шаге зреет зерно побега,
Не умна,
Не красива,
Невыносима,
Ни родного ночлега, ни оберега,
Будто нету внутри ни твари, ни человека.
Не просила этого,
Не просила,
Не просила ни платьишка, ни дружка.
Не остры клыки,
Не тонка кишка.
Ни стыда? Ни совести? Полуправда,
Полуправда вымеска, межняка.
Не боли нутро, не дрожи рука
И покрепче забудь обо всём назавтра,
Лишь бы ноша была легка.
Не просила ни тварей, ни мертварей,
Ни чужого добра, ни родных корней,
Ни жемчужных бус, ни клинков калёных,
Ни полей зелёных —
не смей,
не смей.
Не суди, не стыди, не студи, не грей
Отмороженных,
Опалённых.
— А чего попросишь-то, шакалёнок?
Не добра, некрасива, невыносима…
Ох,
заткнуться,
уткнуться в тебя,
старшак.
Научиться взаправду плакать,
потом — дышать.
Не просила этого,
Не спросила:
Ну скажи, я достаточно хороша?
Неужели достаточно хороша?
Осьмушка
— Пенни? Пенелопа Уортон? Не бойся. Можешь не прятаться. Меня зовут Виктор Дрейк, я из управле…
Костлявый лютый зверь бросается на Дрейка из тёмного простенка, бьёт бестолково, но сильно и с отменной яростью. Дрейк с маху прикладывает зверя об стенку, ловит за худую пясть.
— Пенни!
Спутанные неопрятные волосы, тусклые, в рыжину. Прыщавое юное лицо — черты вполне человеческие, и всё же с некой раздражающей неправильностью. Бледные брови выламывает «домиком», губы жалко трясутся, и Пенни принимается скулить:
— Ы-ы-ы-ы-в-в-в-в-в-в…
С кем другим бы сработало. Дрейк видит и чует больше — и успешно уворачивается от быстрого пинка в колено. Ну что же, не хочешь по-хорошему…
Дом — давно заброшенная развалина — того и гляди обрадует проломом в гнилом полу или куском старой штукатурки с потолка, драться несподручно. Да только вот беда: пара лещей и встрясок отнюдь не могут образумить пойманное чудище, а только подзадоривают его злость. По сравнению с крупным и хорошо обученным всякому бою Дрейком Пенелопа Уортон — мелюзга. Но уж и лютости ей не занимать.
Виктор Дрейк не в восторге от того, что приходится причинять боль, но заломленное запястье наконец-то заставляет Пенни перестать.
— Да не враг я тебе, слышишь! — Дрейк проглатывает слово «тупица». — Вот!! Читай!
Неловко левой рукой доставать ксиву из правого кармана, а что поделаешь. Держит удостоверение перед лицемордочкой Пенни.
— Отдел нечеловеческих рас. — произносит она медленно, ломким подлеточьим голосом. — И при чём тут я.
— Сейчас я тебя выпущу, — говорит Дрейк. — Можешь уйти, гоняться не буду. Но можешь и послушать, что я скажу. Дело твоё. Ввернёшься полицейским — церемониться не будут.
— Ладно, — шмыгает носом Пенелопа Уортон. — Послушаю. Пусти.
Сидят на полу друг напротив друга — Дрейк устраивается поудобнее, расстёгивает куртку — больше не для себя старается, а чтобы вроде как внятнее показать свои мирные намерения. Пенни сидит, подобравшись — чтобы в любой момент вскочить.
— Давай так. Я начну рассказывать о тебе, а ты поправь, если ошибусь где-то. Или дополни, если сочтёшь нужным.
Пенелопа кивает, откидывает свесившиеся на глаза патлы.
— Родилась ты шестнадцать лет назад и сразу попала в переплёт, так.
— Синдром грёбаного Шмида, — хмыкает она. — Отклонения. Да вы сами видите. Неудивительно, что от меня сразу отказались.
— Кошкин глаз и прочее, — кивает Дрейк. — Однако ошибусь ли я, если скажу — при этом ты почти никогда всерьёз не болела?
— Ну… не чем все, — отвечает Пенни. Даже когда ветрянка ходила, а мне хоть бы хны. Или кишечная зараза тоже. Кашлять я притворялась пару раз, правда. Вши вот бывали. И какая-то хрень кожная.
— Ты четыре приёмные семьи сменила.
— Со мной трудно, блин.
«И диагнозы у тебя как грибы плодились, что ни год, — думает Дрейк. — При твоём-то жильном здоровье. Я читал. Умственная отсталость, лёгкая степень. Синдром дефицита внимания и гиперактивности. В двенадцать — аж три “косметические” операции…» Потом — аменорея. И в четырнадцать будьте нате: половая психопатия. Та ещё… формулировочка.
Пенни потирает помятое запястье, смотрит в упор, не отводит взгляда.
— Только Шмид этот у тебя всё равно не сходился, как ни крути.
— Нетипичная картина, — кивает Пенни.
— Разрез глаз… опять же и челюсти. Неправильные, да и не совсем шмидские, верно? И низкорослостью ты отродясь не страдала.
Вот уж это точно. Небось к прозвищам вроде «дылды» и «переростка» ещё лет с пяти привыкла.
— А ещё ты часто слышала… всякое. Что было вроде как не для твоих ушей. Через дверь. Через стену.
Пенни неприятно усмехается.
— Сперва, пока совсем дурёха была, ох и влетало мне за это. А потом ничего… наловчилась пользоваться.
Некоторое время оба молчат. Виктор Дрейк думает, как же это трудно — по нескольку часов каждый день просиживать почти без движения над грамматиками и прочими задачками, когда ноют жилы по хорошей игре, плясовой, драке, по вольному бегу.
Как давят все множества запахов и звуков, о которых толком никому и не расскажешь, потому что никто тебе их не объяснил — и ты даже не владеешь правильным языком, чтобы рассказать о том, что ощущаешь.
— А скажи… шрам у тебя есть? Под животом, под низом. Извини, что спрашиваю.
— Вот такенный. Вроде у меня там органы все были какие-то неправильные. А теперь вообще хрен пойми что. — ухмыляется нахально. — Показать?
— Не надо. Так верю.
— В третьей семье у тебя вроде всё шло неплохо, да? А потом что-то случилось. Скандал вроде какой-то. С этой девушкой из твоей тогдашней школы. Как её имя? Что-то я запамятовал.
Пенелопа краснеет густо, персиковым румянцем по бледно-пепельной коже. Выдыхает трудно:
— Мэй.
— Красивая? — спрашивает Дрейк.
Пенни пожимает широкими костистыми плечами.
Тогда Дрейк спрашивает иначе:
— Она хорошо пахнет, правильно?
Пенни втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Трёт ладонью лицо. Прикусывает губу. Потом начинает говорить. Что Мэй пахнет как Мэй и никак иначе, и никто и ничто в мире больше не пахнет так, и нет никаких слов, чтобы об этом рассказать, а от молчания, оказывается, бывает очень больно. И башка будто становится набита сладкой ватой, между рёбер дерутся голодные виверны, а ниже, в животе, плавится хренова лава.
А потом над тобой смеются, а потом на тебя орут, а потом всё летит к чертям собачьим, а потом тебя увозят, а потом…
— А Дэвис и Атт здорово тебя доставали? — вдруг спрашивает Дрейк.
Да уж наверняка. И не только они.
Год назад ты однажды дала отпор.
И наказали тебя.
Тебя, а не их.
— У меня есть один друг, — продолжает Дрейк. — Мне показалось, он немного похож на тебя. Иногда, если приходится драться, защищать себя, он вроде как себя забывает — ну, и машется как бешеный. А потом ему другой раз и вспомнить трудно, чего натворил. С тобой было так же?
— Посмотри-ка, Вик. — ухмыляется Джек Холт. — Что скажешь?
Новостейки в одном из пригородов Аргесты — то ещё месиво.
Двое подростков найдены жестоко убитыми.
Если точнее — забиты насмерть.
И ещё одна девочка пропала.
Из «особых», ха. С отклонениями.
Холт — Тшешш из Пожирателей Волков — доволен, будто только что в карты выиграл.
— На фотку глянь. Тупозубые иногда и в упор ничего не видят, твари.
— Четвертинка? — спрашивает Виктор Дрейк.
— Скорей осьмушка. Но не так тебе спроста осьмушка — золото. Я не я буду, Вик, если это не он… не она их так размазала. Отправляйся сейчас. Найдёшь мне эту Пенелопу Уортон, из-под земли мне достань. Если копы первые до неё доберутся — перейми как хочешь.
Хрустит мослами пальцев, поводит плечами под дорогим пиджаком.
— Считай, я нутром чую, Вик. Ведь людьми выращен этот ососок, как свой. Там и рожу особо сильно править-то не придётся. А ухватки их небось впитал словно родненький, и при этом силы и лютости не растерял, может, и больше только яду набрался. Нам теперь его дорастить пару-тройку лет — ты соображаешь, какая от него может быть польза?.. Пусть и правильной крови в нём всего осьмушка… ни за что не поверю, что человечик в нём сильнее орка.
Виктор Дрейк глядит на бледно-пепельное лицо Пенелопы, усеянное там и сям вполне людскими прыщами. Едва различимая масть старых, коренных Каменных кланов, весточка последней Орды.
— Не-ет, — тянет Пенни, покачивает кудлатой головой. — Никакого не было беспамятства. Они за мной шли… издевались. Но когда я начала бить, я понимала, что делаю.
Молчит.
Улыбается ласково. Настолько по-тшешшевски, что у матёрого перелицованного орка Вертая, Виктора Дрейка, лёгкая дрожь идёт по загривку.
Добавляет:
— Наверное, смерти они и не заслуживали. Но если бы пришлось, я бы то же самое повторила. Повторила бы… а ведь вы такой, как я. Правда? На вид не сказать, но оно аж зудит. Мы похожие.