Облепленные спиногрызами старшаки завывают что-то отчаянное, некоторые им подпевают.
Глаза у Пенелопы открыты, но всё же ей кажется, будто она уже спит и видит весёлый суматошный сон, внутри которого ей почему-то не очень весело. Да. Драться-то приходилось. А вот на танец её, нескладёху, отродясь не звали…
Пенни не замечает, как кончилось песенное вытьё, и вздрагивает от неожиданности, услышав собственное имя.
— Пенелопа Уортон, — произносит орк-старшак.
Ёна опять подталкивает плечом, взмахивает снизу вверх раскрытой ладонью: вставай! Пенни бросает в дрожь: «Ну вот, началось! В чём теперь-то провинилась, где накосячила?..» Коленки разгибаются как чужие. Она одёргивает на себе чистую чёрную майку, поблёкшую от прежних стирок. Смотрит себе под ноги.
— Живи с нами. Помогай в добыче и других делах, как сумеешь.
Пенни молчит, коротко взглядывает на старшаков, не знает, как ей полагается ответить.
— У костров Штырь-Ковалей есть для тебя место, — добавляет Коваль.
— Ночевать будешь в Зелёном доме, — говорит Тис. — Там сейчас много места, как Булаты своим домом зажили. Ладно устроишься.
Пенни кивает, кажется даже говорит «спасибо». Кажется, больше на неё не обращают особенного внимания, и она снова садится, криво улыбаясь. Ну да, как же. «Есть для тебя место». «Живи с нами». Ей так уже говорили, может быть, немножко другими словами. Только через некоторое время всегда выяснялось, что места для неё нет.
Ёна хлопает Пенни между лопаток, скалится острыми зубами:
— Ну везуха. Я тоже в Зелёном живу!
— И я, — отзывается кто-то.
— Так и мы тоже!
— Удачно как вышло-то!
Умолкли, угомонились маляшки: старшенькие близнята Рцыма и Дхарн. Шкодную Шарлотку сон в кои-то веки застал аккурат между ними, уже отселёнными с родительского лежака.
— И у костра-то нынче не повыламывались, — говорит Рэмс впотьмах, вытягиваясь под одеялом.
Орочья ладонь мягко прикасается к его шее. Кончики пальцев гладят под челюстью, касаются губ.
— О-ой, людская теребень, Луна моего неба, — тихий голос Тиса совсем рядом с ухом, дыхание — по короткой щетине виска. — Ну давай сейчас повыламываемся.
Молчанка становится жаркой, тесной, будто одна на двоих шкура, тяжёлой.
И сладостной до упоения.
Ну не всё же время за лагерь-то бегать орать, как подлетки сбесившиеся.
По времени так можно же и у себя в дому…
— Оп.
— Шт?
— Да межняк-прибыточек возле дома мнётся. Слух и нюх-то мне ещё не отшибло.
— Шт!
— Сходи выйди, узнай, чего не спится среди ночи.
Некоторое суматошное время Рэмс проводит, шаря вокруг в поисках порток. Подбирает, кажись, не свои, а Тисовы — длинноваты по солпинам, а что поделаешь. Нелегка бывает старшачья доля, да и сам же говорил — если что, обращайся.
Пенелопа Уортон стоит прямо возле входной занавеси, немного скособочившись, втянув шею, будто хочет казаться мельче.
— Пенелопа? Чего?..
— Чего, — она цокает языком, глубоко вздыхает. — Да не лягу я там спать.
— А что не понравилось?
— Да я и внутрь не зайду. Вы за кого меня принимаете.
— Просто скажи, что не так.
— Там шестеро орков в одной палатке.
— Так раньше было восемь, — подаёт ехидный голос Штырь из-за полотняной стенки жилища.
Коваль хлопает себя по лбу:
— Ну я сдури-ил. Надо было заранее тебе сказать. В Зелёном доме нэннэчи Сал живёт, от угла за занавеской. Будешь там под её прислухом. И лёжку твою мы около неё уже полотном отгородили. Будет где переодеться, где от рож наших отдохнуть, пока привычки нету… Слушай. Наши не обидят. И Тис им строго сказал, чтоб даже с шутейками к тебе не совались. Ну? Пойдём, провожу скоренько.
Да.
Возможно, если проводить скоренько, а вернуться аккуратно и тихо, то…
Горхат Нэннэ, терпежу бы Штырю Твоему и Ковалю Твоему, да маляшкам их крепких снов сегодня, да Пенелопе Уортон бы тоже чего-нибудь хорошего по великой Твоей щедрости…
Пенни лежит в «своём» закутке между двух брезентовых стен-перегородок Зелёного дома, укутавшись серым шерстяным одеялом до самого подбородка. По здешним меркам этот «дом» — большая палатка — считается весьма просторным.
И ведь так спать хотелось! А теперь, блин, и сна ни в одном глазу.
Белоглазая старуха, слышно, не спит, то ли бусины какие-то перебирает там в темноте, то ли вяжет что-то. «Лучше сразу помереть, чем ослепнуть», — думает Пенни.
С другой стороны кто-то тихонечко скребёт ногтями по перегородке, и Ёнин голос шепчет:
— Эй, Уортон, а Уортон! Здоровско! Я тут, я со Ржавкой местами поменялся. Слышь. Если что понадобится, так ты меня тогда через занавеску пни.
Пенни молчит. Пусть думает, что она уже спит давно.
Бабка из своего угла шикает на Ёну:
— Цыц мне! Я всё слышу!
«Ох, и куда же ты попала, Пенелопа Уортон.
Попала, да пока не пропала.
Пропащая ты», — говорили тебе тыщу раз, Пенелопа Уортон.
«Идите вы нахрен», — мысленно отвечает Пенни-осьмушка всем, кто когда-либо на неё орал.
И вскоре по-настоящему засыпает.
Можешь бегать
Пенелопа Уортон упускает счёт дням.
Жизнь бежит живым ручьём, да какое там ручьём — рекой буйной, белокипящей, лихо несёт Пенелопу, но об камни пока ещё не побило.
Орки нюхают воздух, поговаривают, что вот-вот уже подойдёт новая луна — Мясная; пора будет кочевать дальше. Пенни не очень понятно, зачем сниматься с вроде бы хорошего места, но может, у всей этой затеи и есть какая-нибудь конечная цель, смысл.
Смысл, смысл. Клановые орки им то ли вовсе не заморачиваются, то ли все они знают что-то простое и очевидное, о чём Пенни забыли или не захотели сказать, и она злится. Хотя виду и не показывает.
Допустим, понятно, зачем ходят время от времени на охоту, а чаще того рыбачат, а разыскивают съедобное из выросшего на земле — каждый день. Понятно, зачем бывает нужно устраивать постирушки и всё такое. Но какой смысл в кошках? Ещё и присматривать за ними, что ни ночь, поочерёдно отправляются все, кроме неё — новичка, да самых малых и старых. Пенни слышит раз или два, как орки величают мурок «сторожевыми», но разве кот умеет сторожить? Это же всё-таки не собака.
Кстати, раз уж зашла мысль о старых — какой толк клану от двух людских бабок, которые вроде не делают ничего зримо полезного? Правда, похожая на учительницу Ларссон иногда по вечерам читает по памяти какие-то длинные стихи и прочую заумь — кое-что из этого Пенни смутно припоминает по школе. Тягомотина ещё та, и всё про каких-то старых чокнутых царей, несуществующих глупых богов, разные страдашки, ну, обычная муть. Орки слушают Магду Ларссон, замерев, как будто им и вправду интересно. Хотя… когда она читает про того парня, который всех дурил как хотел, навоевался, а сам кучу лет потом не мог найти дорогу домой, Пенни и сама вслушивается с некоторым интересом.
Ладно, пускай Магда служит тут чем-то вроде телека. В клане и других рассказчиков полно, как пойдут клекотать на своём языке — до полуночи другой раз не заткнутся. Иногда Ёна или другой очутившийся поблизости пробует потихоньку переводить для Пенни, о чём там сыр-бор, но особо-то осьмушка не любопытствует. Чаще она просто встаёт и уходит на своё место в Зелёный дом, если ужин уже съеден.
Необъяснимые почёт и заботу, которые оказывают бабке Сал, Пенни и вовсе не взять в толк. Однажды ей пришло в голову, что старуха, может, родня конопатому Ковалю, но и тут выходит промашка. Из орчьей трепотни — они по-прежнему стараются при Пенни говорить так, чтобы ей было внятно, вставляя, впрочем, там и сям свои комканные слова — выходит, что «нэннэчи Сал» обрадовала клан своим присутствием года за полтора до того, как явился Коваль.
Сама Пенни пока что, впрочем, приносить пользу не особо рвётся. Когда другие молодые зовут с собой для какого-нибудь дикого промысла, тупой бытовой работы или глупой игры, Пенни отнекивается, и тогда её на удивление мирно оставляют в покое — ну не хочешь так не хочешь. Вот если сам Штырь говорит или белобрысый Марр, тут она не решается отказаться. Пластает какие-нибудь корешки, драит с песком сиротские миски, помогает чистить озёрный улов, стараясь не кривиться от отвращения, перетряхивает налёжанные спальники.
Костлявый Ёна, узколицый, загаром почти в масть луковой шелухе — всё ещё частенько вертится поблизости. Ну хотя бы уже не так пристально пасёт, как в первые дни, и то легче. Однажды принёс почти целиком поспевших мелких земляничных ягод, нанизанных на длинный травяной стебелёк, чтобы не смялись в горсти. Пенни ягод не взяла — ещё чего потом ждать от неё будет за эти ягоды. Нет уж, нашёл дуру. Ёна отошёл озадаченный, вручил угощение пробегавшей мимо ребячьей шайке.
Сегодня Пенни как раз закончила с мытьём мисок после «людского» обеда. Думает отсидеться немного в Зелёном доме за своей занавеской, не попадаясь на глаза Марру или старшакам, а то им ведь дело недолгое — найдут занятие для шатающегося без дела новичка. Ага, отсидеться, не тут-то было! Ёна просовывает ушастую башку за входной брезентовый клапан: