Ха, алкалоид…
— Гуляешь?
Рука Пенни замирает, не коснувшись хрыковых листочков.
Прямо у неё за спиной стоит орчий старшак.
Пенелопу Уортон обливает потом, точь-в-точь как холодной росой.
Луна плывёт в облачной дымке сточенным с одного боку пятаком высоко над ними. Пенни медленно, как в дурнотном сне, оборачивается. Ни единой мыслишки во всей голове. Одна перед ней гибель, или адская трёпка, ой. Неизвестно ещё, что легче.
— А то давай в самые правские догоняйки до стойбища. Чур я за ловца.
Лицо Штыря скрыто густой тенью от той самой берёзы, возле которой днём, неворотимое время назад, целовались Дэй и Ржавка.
По голосу так и слыхать — улыбается зубасто.
Но это явно не обещает ничего хорошего.
— До костра не возьму — выходит твоя победа, — Штырь делает полшага вперёд. — Ну. Чего стоишь? Поймаю — съем!
Пенни бросается бежать.
Скоро становится ясно: одной скоростью не спастись.
Пенни пытается петлять.
Но Штырь, кажется, везде.
В след, справа ли, слева, а то даже непостижимым образом впереди — несколько раз Пенни едва опять не налетает на страшного орка, шарахается прочь с придушенным криком.
Она уже напрочь теряет дорогу. Сбивается, не может понять, где озеро, где лагерь, где она сама.
Не может. Больше не может.
Запоздало верит всем жаром сердца в проклятого злого духа. Конечно, злой дух, охраняющий хрыковый куст, существует, и ещё как. Только последняя дура могла не верить в это. Духа зовут Штырь, и убежать от него невозможно.
Бежит уже на одном своём ужасе, и ужас шире неба, острее стального лезвия, ледяней Луны.
Вдруг замечает огонёк лагеря — и не такой уж дальний! Пускай и совсем не с той стороны, с которой чаяла его увидеть.
Враз являются какие-то запасные силы, второе дыхание, надежда, чтобы ещё поднажать…
И вовсе недалеко от спасения запинается обо что-то — поди разбери — ахает бессильно, взмахивает руками, падает прямо в гибель — невозможная сила выхватывает её из падения вверх.
Держит крепко, и осторожно ставит на дрожащие ноги.
И без спешки ведёт, спотыкающуюся, всхлипывающую, к маленькому огню, к кошкам, к спокойному конопатому Ковалю, к бабушке Сал…
— Хорошо бегаешь, — говорит Штырь-старшак. — Почти меня победила.
Пенни судорожно дышит, пытаясь не разреветься.
— От нынешней ночи и в свой черёд теперь тоже будешь над кошками пастырничать.
Пенелопа не может разобрать, наказание это ей такое или что-то совсем другое, да и важно ли это сейчас, когда кажется — её вот-вот своим же сердцем вырвет.
— Ты хоть слышишь ли, как ребята тебя величают, м?
Кажется, старшак ждёт ответа, и Пенни через силу, давясь слезами, выговаривает:
— П-по фамилии…
— Так, да не так, — Тис хмыкает. — Ты слушай-то хоть попристальней. На людской-то слух, может, и невелика разница. Но она есть. Не «Уортон», а «Воартн», «Резак». Я тебя тоже так стану звать.
Тис ведёт Пенни к стойбищу.
К маленькому огню под огромным небом.
Туман
Три дня пути.
Нет, не просто было бы измотать Пенелопу до скулежа.
Уж этого Штырь от неё не дождётся.
Клан идёт к западу, и ясно, что не впервые — при каждой урочной ночёвке Пенни видит на земле очередную прокалённую огнём плешину, старое кострище.
Маленький «дом»-палатку, в котором обычно жили страшненькие Булаты, возводят к закату для старух. Прочие обходятся так, благо погода стоит сухая и тёплая. Ну как тёплая. Пенни под утро мёрзнет, жмётся невольно к чьему-нибудь боку в поисках тепла, раз уж всё равно почти все тут укладываются кучей. На вторую ночь здоровенный Сорах, не особо просыпаясь, сгрёб в охапку — получил крепкий тычок локтем под рёбра. И что? А ничего — ни драки, ни разборки настоящей, поморгал только сонными глазищами, шепнул «извиняй, ррхи», перевернулся на другой бок и сгрёб тем же манером Ржавку. Вскоре послышалось приглушённое хихиканье и тихая возня, а Пенни, сердясь — поспать не дают нормально! — перебралась к кошачьему посту на час-полтора прежде своей очереди.
Пенелопа прёт не только пожитки, которые числит своими, но и довольно объёмный, хотя и сравнительно лёгкий узел с вещами старой Сал. Когда Коваль в первое кочевое утро пристроил ей в заплечник лишний груз, коротко приказав: «Понесёшь», и поудобнее поправил широкие лямки на Пенниных плечах, у неё аж нутро загорелось: «Да он издевается!» Это, впрочем, живо прошло: прочие костлявые Зелёного дома, оказывается, по очереди тащат за спиной саму Сал на подобии широкой плетёной седёлки, и даже переругиваются шутейно за эту честь. Слепая старуха время от времени грозится завести себе хороший ивовый прут, чтобы погонять очередного вызвавшегося в «лошади» и кататься с ветерком.
Озеро по левую руку тянется и тянется. Топкий бережок чередуется со славными, приветливыми на вид местами, и Пенни всё чаще мается вопросом — чего бы не обосноваться где-нибудь здесь? Но клан идёт дальше. В третий день водная блескучая гладь вовсе пропадает из виду, но потом снова показывается — впереди. Штырь говорит, что это — другое озеро.
— Веселей гляди, Резак, скоро уже обживаться будем.
Удивляясь, почти стыдясь, Пенни обнаруживает в себе два новых, греющих чувства.
Первое — гордость собственной силой. Ведь идёт, без особых поблажек, наравне со всеми, глядите-ка, и к ночёвке не падает от усталости — по кускам себя не собрать. Чернорожая рыбачка Хильда, что ни вечер, валится в траву, где погуще, с протяжной бранью: «О-о-ой, спина-а-а, о-о-ой, уходили, черти, руки-ноги сейчас отвалятся!» И недокроенный Марр тогда бросается разминать ей молодое мясо, воркует лесным голубем, называет царь-женщиной и какими-то орочьими словами, а та знай пищит. Стыдоба, одним словом. Вот Пенни скорее язык себе откусит, чем пожалуется, даже если и впрямь устанет до невозможности. Силу-то свою она и раньше ощущала, но привыкла к тому, что такое свойство — признак чего-то в ней ненормального… теперь — иначе.
Второе — ненависть.
Не такая, которую Пенни знала в себе раньше.
Горячая, глубокая, из самого живота.
Пенни ненавидит Штыря.
С тех самых страшных догоняек.
Ненавидит с непрошенного осознания, что старшак мог бы поймать её гораздо раньше, но дозволил почти спастись, почти поверить в собственную исключительную ловкость и быстроту.
Ненавидит, как цеплялась за Штыря, ковыляя тогда к лагерю, как распустила при нём сопли от пережитого ужаса, а он…
Ненавидит — лучше бы побил, лучше бы наорал, ну хотя бы дал упасть тогда, расшибиться об землю с маху! Тогда хоть было бы ясно, а так… ведь даже не рассердился, как полагается.
Но и не пожалел.
И теперь — не приручает.
Не отталкивает.
Ни одного худого слова от орка Пенни пока так и не дождалась.
Как тут поймёшь?! Как подстроишься?!
Глаза бы на Штыря этого не смотрели, а смотреть надо: где в нём слабина, где зазубрина?
Не видно.
— Чабха, Резак! Живой ногой вперёд до кострища, — от старшачьего голоса, да с её кличкой, у Пенни даже морозом по спине дерёт.
— Давай заплечник, — говорит Ёна, увидев, что Пенни замешкалась.
Старшаки так высылают вперёд двоих-троих легконогих, разведать, всё ли ладно. Нынче вот и Пенни… удостоилась. От вольного размашистого бега, да без надоевшего рюкзака — радуется тело. Вот спасибо Штырю, что послал в этот раз именно её. За эту свою благодарность Пенни старшака тоже ненавидит особым счётом.
Чабха — один из Булатов, кудрявый, клыкастый, застриженный по-штырь-ковальски: лоб и виски скоблёные, а по затылку — длинно. Про себя Пенни называет его Красавчиком, в отличие от второго Булата, узкоглазого страшилища. Тот вперёд никогда не бегает, он и пешком-то ходит так себе, кривенько. Но при этом сплясать бывает горазд, с тем же Чабхой. Да уж, наверное, и не только сплясать.
Пенелопа часто себе повторяет, что у орков оно не как у людей, но до сих пор бывает неловко и пакостно на душе. И почти всякий раз выезжает, словно кино идиотское, как всё плохо вышло полтора года назад, в третьей приёмной семье, когда…
«Арррргххх, да ну на хрен!» — Пенни прибавляет ходу, чтобы не думать, не вспоминать.
— Хоро-ош, Резак, тебе ещё обратно бе-ечь, — окликает Булат-Красавчик. — Дыхло побереги.
— Вот зде-есь оно и есть — на-аше место на всю Мясную луну, — произносит Чабха. Осматривается, разнюхивает, похаживая вокруг.
Пенни пока переводит дух, косится на крепко вбитый в землю шест, увенчанный для красоты оленьим черепом с какими-то линялыми лоскутьями на рогах.
Пенелопа может сказать одно — наверняка закаты тут над озером просто чумовецкие.
— А эт чо за жлыга? — всё же любопытствует она.
— Рогаткина башка? А-а, это зна-ак другим оркам, — объясняет Булат. — Старшак его ещё на второе ле-ето поставил.
— Так тут и другие орки есть?!
Красавчик выдаёт странную, слегка пугающую улыбку. Прикасается к шесту, будто это рогатое пугало ему — вещь любимая и святая.
— Мы надеемся.
Чабха остаётся приготовить место — натащить для костра палчёвин, надрать сухой коры, развести огонёк, обойти старые места для полотняных домов — всё ли благополучно, проведать какую-нибудь там знакомую змеиную нору — ну мало ли что орки делают в таких обстоятельствах. Прежде чем побежать обратно к клану, Пенни идёт к воде — прохладиться малость, плеснуть в лицо, утереться ладонями.