Исчезают под водой с мясом — ни плеска, ни визга, как их и не было.
Старшаки выжидают ещё немного, и наконец бредут к берегу, дрожащие, целые. В руках у Коваля здоровенный чёрный сом. Ответный подарок.
Тут уж клан бросается навстречу многоногим кричащим от радости зверем — обнимать, греть и хвалить вернувшихся из воды. Пенни не помнит себя, сейчас она такая же ошалевшая, как остальные, и точно так же хочет дотронуться до старшаков, удостовериться, что всё взаправду обошлось. Штырь и Коваль в колючем одеяле, которое принесла заранее под курткой умница нэннэчи Магда, и кто-то уже поволок дарёного сома в лагерь, и осьмушке почти даже жарко делается под моросящим сквозным дождём маковки лета.
— А парнишки у них редко нарождаются. Один, может, на сотню мальков, как я слышал. Парнишки у сирен драгоценные. Мелковатые такие, передают — до ветхих лет гладенькие, и чарами сильны. Берегут их, прячут. Я ни одного не видел… — рассказывает Тис.
В Зелёном доме сняты оба внутренние полотнища, спальники скатаны к стенкам, на них можно удобно сидеть. Пенни думает, что обоим старшакам сейчас, должно быть, хочется пойти к себе и отдохнуть, но они сидят здесь со всеми, болтают, как ни в чём не бывало, пьют горячий завар, обнимают детей, дают вдоволь на себя насмотреться, и это почему-то важно.
Пенелопу то и дело покусывает глупая и незначительная мысль — как Штырь сегодня назвал её шакалёнком. От этого «шакалёнка» сейчас что-то непривычно подрагивает внутри.
После Штыря про сирен пускается вспоминать нэннэчи Магда; уж чего она только не читывала за жизнь о водяном народе! Даже те скупые хроники, на которых позже люди сделали великую сказку. Как несколько столетий назад одна из внучек или правнучек суровой Владычицы северного моря ушла жить на сушу, потому что её угораздило втюриться в какого-то дурацкого принца Антуана из Гримбольга. Ну, теперь хоть понятно: с парнями-то хоть завалященькими у них там негусто, на морском дне. Так и корёжит, когда Магда рассказывает, что та сирена сама повредила себе то ли сложную хрящевую гортань, то ли внутренний резонатор, чтобы не оглушить ненароком милого, и как плохо ей жилось не в своей-то стихии, и как она умерла, бедняга, от истощения на суше года через два, подурневшая и покинутая, аккурат после свадьбы Антуана Гримбольгского с Изабеллой из Аззанмари…
Потом рассказы и орочьи запевки идут уже более весёлые. Большинства слов Пенни в запевках не понимает, но клан над ними смеётся. Некоторые частухи, похоже, орки на ходу выдумывают, и как пить дать, далеко не все из них приличные.
Когда Марр, Хильда и Мирка начинают таскать на всех в Зелёный дом куски дарёного сома, испёкшегося в мелком крошеве сочных пахучих трав, Пенни видит, что Штырь уснул, прислонясь к расписному плечу Рэмса Коваля.
Лезвия
Первые деньки после озёрного стояния Пенни сама себя презирает, но всё-таки ничего не может поделать — будто нарочно оказывается от старшаков поблизости, вострит уши, подмечает. «Не заболели бы» — ох как стыдно от этого непрошенного беспокойства. Конопатый и впрямь пару дней отходил в соплях, чихал с подвыванием, много пил горячего чаю. А проклятый Штырь, лишь отоспавшись, снова делает вид, что железный и ничего такого особенного не произошло. Только снимает олений череп в лоскутьях и разных волосяных прядях с жердины и переносит рогатое пугало ближе в берег. Пенни помогает. Никто не просил, но помогает, хотя это глупость несусветная, да Штырь и сам бы прекрасно справился. Работу делают молча, без единого слова. Штырь её не гонит, посматривает вовсе не сердито.
Когда жердь надёжно вкопана на новом месте, старшак говорит:
— Резак, тряпка лишняя есть?
— Не, — отвечает Пенни, передёрнув плечами.
— Тогда шнурок. Или лента. А то прядку давай срежу, если хочешь с остальными свою метку на рога повесить.
Пенелопа уже открывает рот, чтобы отказаться. Но тут ощущает, как стало горячо и щекотно внутри, будто разом потянуло смеяться и плакать.
— Прядку, — произносит она.
Штырь опрятно срезает ей прядь толщиной в мизинный палец из-под затылка. Мурашки даже по шее бегут от остро отточенного, холодного, выгнутого серпом лезвия. Опускается на корточки возле оленьего черепа, перекладывает Пенелопины волосы серединкой через ветку рога и быстро-быстро — за пальцами не уследишь — заплетает из них косичку, а самый конец сворачивает для надёжности узелком «курочкин хвост». Ха. Этот узел с петелькой Пенни ещё помнит по давнёшнему скаутскому лагерю. Цвет косички невнятный и унылый — русый в бледную рыжину.
— Ты земляных мастей, — произносит Штырь. — Сильных. Упрямых. Так у нас говорили. Ну, теперь берись за рога крепче, на верх его подымешь. Я подсажу.
Рыбарка Хильда заявляет весело, что на всю Мясную луну у неё теперь каникулы — не придётся с острогой по отмелям шарить: рыбку для клана водяные соседушки взяли на себя. Но совсем без дела она особо-то не слоняется. Нынче горячей пойдёт охота, мясо нужно не только на дневной прокорм и завялить в запас, но и поделиться с сиренами. Те, видать, оленину жалуют, а поживиться ею им всё же приходится нечасто. Возни с очередной тушей бывает много, труд этот тяжёлый, грязный, и Пенни шастает к Рэмсу под навес кочевой кузни. Там, конечно, тоже не мёд. Но уж и не в потрохах по локоть.
Пенелопе даже интересно быть на подхвате, пока они молотарят её будущий резачок. Выходит он прямой, ладный, с лезвием чуть длиннее её ладони, и недолго ожидает костяной рукоятки да простенького обклада. Человек-старшак даже похваливает её ловкость. Правда, потом он говорит:
— Ох, и сколько же я заготовок запортил, пока выучился… Намучился со мной Щучий Молот, и говорить нечего. Так меня костерил — прямо хоть в книжку записывай.
После этих слов Пенни становится ясно, что её первоначальный план — запороть несколько заданий, чтобы Коваль сам велел ей убираться подальше и не совать носа к нему в кузницу — явно не сработает. Придётся свалить молчком и не отсвечивать. Да у Коваля и так на подхвате то Сорах, то Костяшка. Они-то стараются как надо. Обойдутся и без неё.
Какое-то время Пенни надеется, что про рыбачкин отбитый кулак Штырь забыл. Она сама не понимает толком, с чего это тогда ей прилетело, но выяснять не чувствует ни малейшего желания. Хильда ведь явно с орками кочует давно. Череп зовёт её дочкой, и её, и Руби-мелкую. Оба Булата по-людски сестрейкой называют. Про Марра, с которым рядом Пенелопу другой раз аж жуть берёт, и говорить нечего… Хильда здесь давно своя, не то что она сама — без году неделя. Тут и думать нечего, кого обвиноватят, если станут разбираться. Дело известное. «Мне же по роже прилетело, меня же и обвиноватят», — думает осьмушка, и заранее так обидно ей делается от этого — хоть вой.
Но Штырь же не такой…
Здесь ведь по-другому…
Самый хвостик этой мысли отчего-то кажется Пенни даже больнее и страшнее возможной несправедливости. И тогда, чтобы отвлечься, она снова сама себе рассказывает, что уйдёт, обязательно уйдёт в город при первой хорошей возможности. Не впервой ведь из дому-то сбегать.
Ржавка будит посреди ночи — тянет за ногу.
— На кошкин пост, — говорит тихонько, — твоя очередь.
Самое сонное время, перед рассветом.
Где-то за лагерем распевается ночная уродская птица. Звук такой, будто вдалеке кому-то пришло в голову покататься на барахлящем мопеде. Сперва Пенни от этой песенки даже всерьёз обманывалась, но Ёна тогда сказал, что это козодой — любови хочет, козодоиху выкликает, и что впрямь выходит очень похоже на далёкий маленький дряхлый мопед. А вот Магда Ларссон козодоя Капримульгусом величает, смешное слово.
Сегодня луны нигде не видать, а вечером в кругу орки пели тоскливо и рассказывали самые страшные свои сказки. Пенни порой и не могла понять — сказка ли это, или орчара, блестя глазами, говорит о себе самом. В тяжком молчании слушали Булата Красавчика, Чабху. Начал он по-людскому, о вольной птице — медной орлице, гнездившейся над белым ручьём, и Пенни так поняла, что будет сказка. Но почти сразу Чаб стал сбиваться на орчий говор, и ей было почти ничего непонятно, кроме того, что дела в этой сказке творились какие-то ужасные. Только под самый конец Булат вскочил со своего места и закричал, и повторил трижды, и эти слова Пенни вроде узнала и разобрала.
Я ИХ УБИЛ!
Я ИХ УБИЛ!
Я ИХ УБИЛ!
После этого — на удивление — костлявые засмеялись и тоже закричали, и несколько минут всё не желали угомониться, а оба Булата сгребли друг друга в охапку, тоже смеялись и долго потом не могли разняться, как будто бы после большой разлуки. Пенни немного злится, что так мало смогла понять.
Теперь в лагере тихо, если не считать Капримульгуса с его мопедом.
Сквозь облачные разрывы видно звёздное небо — будто соль просыпали.
У дымного костерка сидит Магранх-Череп, вычёсывает белого котофея, и очёски прячет зачем-то в торбочку. Смешно. Частый костяной гребешок в его ручище выглядит совсем как игрушечный. Штырь тоже тут и тоже с занятием. Перед старшаком миска с водой и маленький тощий обмылок, а в руке — тонкое лезвие: забривает себе виски и надлобье. Ладно хоть сбритую щетину никуда специально не собирает, вытирает об тряпку, да и всё.