А что? Тогда и времени не станет умствовать, займется настоящим делом, а не будет давить из себя Макаренко. Все равно ни черта у нее не выходит, никто с ней не считается и всерьез не воспринимает.
Ну это ладно. Только ведь прямо сейчас на дворе благодать да теплынь, и птички щебечут. Может, все-таки упрямая, заучившаяся, любимая Оля хотя бы с ним в кино сходит? Надо обдумать, как бы половчее ее убедить — а для этого прилечь и отдохнуть.
Видать, не до конца Колька в себя пришел — вроде никуда не торопился, не бегал, а все равно слабость накатила и спать потянуло. Ну а что, почему бы не соснуть, рассудил он и завалился на диван.
И вновь проснулся от шума в соседской комнате. Только теперь это был иного рода гвалт: что-то двигали, роняли, шуршали и даже приглушенно скандалили.
«Нет, ну они там серьезно?!» Вот что за засада! Если б надо было вскакивать на работу в шесть утра, то даже если бы вокруг койки кто плясал, стуча в кастрюлю да в кованых сапогах, — не проснулся бы, разве прикрыл бы голову подушкой. А теперь, когда законный больничный и можно дрыхнуть хоть до вечера, — соседка такую свинью подложила! Спугнула сладкий дневной сон.
— Зараза криворукая, — бурчал Пожарский, тыча кулачищем ни в чем не повинную подушку. Была еще надежда снова задать храповицкого, только ж лег!
Но тут в голову забрела бодрая, бдительная мысль: тетя Таня же в больнице!
«Может, вернулась раньше? Да нет, быть не может, меня столько не выпускали, а ее с давлением тем более. Кому бы там быть в… а между прочим, сколько натикало? Мать честная, уж три часа».
Колька потащился смотреть, что там на этот раз. Теперь дверь в комнату Брусникиной была полуоткрыта, но он все равно стукнул пару раз. Появилась из комнаты неведомая девчонка лет двенадцати. Вышла в коридор, дверь за собой закрыла и смотрит. Смешная! Тощая, как курья нога, вся затянутая в черное, — это по такому-то паруну да жарыни.
Смотрит исподлобья, мордашка белая, точно солнца вообще не видела, брови темные, вздернутые, ресницы длинные, пушистые, глаза серые. На стриженой голове платок. Больно мелкая, ростом чуть больше собаки, и смотрит снизу вверх, точь-в-точь как осторожная дворняжка на улице. И так же ногами перебирает, переступая крошечными ножками.
Колька, разумеется, не разоржался, что было бы некрасиво, только спросил:
— Ты еще кто?
— Кто. Зоя. Желаю здравствовать.
— И тебе не болеть. Ты кто такая, откуда тут взялась?
— Взялась? Зоя я.
— Понял, что Зоя. Что делаешь в чужой комнате?
— Комнате… не чужая ничего. Зоя я. Брусникина.
— А, так это ты там вещи роняешь?
— Роняю. Я полы мою, убираюсь… — она вдруг как будто что-то сообразила, — а тут пришли дымоход проверять.
«Что ж она, как эхо, и точно по голове стукнутая?» — подумал Колька и вдруг до него дошло:
— Погоди, как это — Зоя?! С чего вдруг Брусникина? Серьезно ты, что ли?
Та надулась, начиная сердиться на тугодумие Кольки, но, не забыв поддакнуть, подтвердила, что да, она Зоя и Брусникина.
— Быть не может. Вот это кино. А ну покажись, покажись, — Колька, ухватив за плечи, повертел соседку туда-сюда, разглядывая, — стало быть, ты не того…
И, конечно, прикусил язык.
— Зойка, значит. Жива. Это хорошо! Меня-то помнишь?
— Помнишь? Нет.
Вновь осекся: чего лезешь к девчонке? Кто ее знает? Может, и в самом деле контуженная или иным образом пострадавшая. Вон какая странненькая. Представившись, Колька спросил:
— Мама где?
— Где, в больнице. Я приехала, мама обрадовалась и плакала так, что у нее сердце заболело.
Колька вспомнил, как медсестра начала рассказывать эту историю.
— Да, вот уж обрадовалась. Не переживай, от радости не умирают.
— Умирают. А я не… я вот спросить хочу.
— Спрашивай.
— Спрашиваю. Вы подписываться по-взрослому умеете?
Колька удивился:
— Понятно, умею.
— Умеете — акт подпишите.
При упоминании официального документа он по привычке дернулся, насторожился и, признаться, запаниковал.
— Что подписать?
— Подписать. Тут пришли, — начала она, подбирая слова, — а я не знаю.
— Погоди-ка, — отодвинув соседку и отворив дверь, Колька вошел в комнату.
Недавно он тут был, и уже было чисто. Теперь царила просто больничная стерильность. Стекла такие отмытые, точно нет их вовсе, и вроде бы исторический камин заново побелен, изразцы сияют и обведены синькой.
Как раз у камина стоял с умным видом гражданин с рулеткой, что-то поочередно мерил и записывал. Потом подергал заслонку дымохода, она заскрежетала, посыпалась ржавая пыль на вымытый пол.
Потом, не обратив на Кольку никакого внимания, он сел к столу. И сделал-то шагов пять, но Пожарский чуть не взвыл: скрип от его туфелек шел такой, что зубы все разом заболели!
А тот ничего, пишет. Осилив пол-листа, гражданин соизволил поднять голову и приметить Николая:
— Вот и взрослые, наконец, — вежливо встал и снова (что за черт!) пошел навстречу, протягивая руку. — Простите за беспокойство, товарищ, нужна ваша помощь в оформлении…
Он что-то толковал про надзор, камин, регулярную прочистку дымохода, а Колька был готов любое беспокойство простить, лишь бы он больше не двигался с места.
— Само собой, само собой, где тут расписаться?
На работе его часто сдергивали с занятий, чтобы «составить комиссию», то есть подмахнуть бумажку-другую. К тому же тут дело житейское, не протокол же, не что-то уголовное, так что можно подписать. Акт так акт.
«Ну и почерк, как у врача. Так… “Акт обследования дымохода”, “удовлетворительное состояние подтверждаю”… “Комиссия в составе” — а, наверное, вот тут».
— Верно, здесь, — указал гражданин пальцем толстеньким, коротким, что твоя сосиска.
Кольку передернуло: ну дает. Туфельки со скрипом, палец с гайкой! И руки-то рабочие, вон, подсохшие мозоли, пара пальцев перетянута изолентой, ногти под корень обрезаны. Тем более к чему на таких клешнях толстая, дутая, дурацкая штука. Ладно бы обручальное кольцо, а то черт знает какое. Фигура-то какая, представительная, упитанная, и редкие волосы намного длиннее, чем следует. Сплошная пухлость и нарядность.
Поставив подпись там, куда ткнул палец-сосиска, Колька все-таки заметил:
— Инспекции, товарищ, надо проводить, когда взрослые в наличии.
— Я согласен, — подхватил гражданин, — мы и договаривались заранее. Кто ж знал, что ее преподобная мамаша прихворнет. У нас нет возможности по сто раз по одному и тому же адресу приходить.
Колька поспешил откланяться и вернулся в свою обитель.
То ли оттого, что от жуткого скрипа стало кисло во рту, то ли потому, что нормально так и не ел с больницы, — понял, как ужасно проголодался. Колька приготовил все для того, чтобы разговеться после вынужденного поста: намазал толстым слоем масла кусман свежего хлеба, потом еще, пользуясь тем, что мама этого не увидит, от души навалил поверх повидла. Расположился за столом и принялся трапезничать.
«Чего только в мире не бывает! — философствовал он, бодро работая челюстями. — Генералы — летчики — разведчики, самые бывалые сгинули, а тут крошечная девчонка, недоумок, соплей перешибешь, раз — и появилась, нашлась. Самостоятельная какая. Хозяйничает, убирается, даже вот проверки пускает. Никак закончили?»
По коридору к выходу проскрипели ботинки, хлопнула общая дверь. И почти тотчас в комнату постучали.
Это была снова Зоя. Глядя исподлобья, спросила, нет ли зеленки.
— Чего ж нет, есть, — Колька достал пузырек и марлю, — тебе помочь?
— Помочь, — разрешила она, протягивая ладошку. На ней две глубокие, параллельно идущие царапины. О плитку, надо думать, задела.
Потом девчонка попросила взаймы рафинаду. Так и сказала: не сахарку, не кулек, а «рафинаду»!
«Недоумок недоумком, а своего-то не упустит!» — Колька потянулся за сахарницей, сыпанул щедро в кулек из газеты.
— Благодарствуйте, — чинно произнесла она, — вернем.
— Да незачем.
— Незачем… нет, ну ежели вам полы или окна помыть, то я тут буду.
И ушла в комнату. Колька же, глянув на часы, заторопился. Решил на этот раз привлечь на помощь культуру: в фабричный ДК завезли новую картину с Кадочниковым, а он Ольге по душе. Нужно прямо сейчас, в рабочее время, сгонять за билетами, а то потом может их и не быть. Ну а далее нанести визит во дворец сказочной принцессы и самым благородным образом пригласить ее в кино.
Главное — следить за языком, чтобы она из-за какого-нибудь слова не превратилась в ведьму.
…Оказалось, что для печальной метаморфозы иной раз и слов не надо. Колька пришел с билетами, а Гладкова — воплощенная дисциплина, непреклонность, прямая как палка, со втянутыми щеками, — заявила, что никуда развлекаться не пойдет.
Что за черт, она даже не заметила, что не виделись несколько дней? Знать бы, что у нее не прошло желание переть в дурь, не стал бы и тратиться на билеты. Нашел бы, куда применить, вот, отличную леску в культтовары привезли…
— Ты то есть опять за свое? — обреченно уточнил Пожарский.
Ольга немедленно полыхнула:
— Что значит — опять?! У меня дела, понимаешь? Де-ла! — И она закрыла дверь.
Честное слово, знал бы он имя гадюки, которая Ольге «сюрприз» пообещала, — голову бы оторвал. Да и сама она хороша: может же толком сказать, чем помочь?! Витька Маслов снова на толкучке папиросами торгует? Санька Приходько по сезону дачникам толкает голубиный помет? Тоже трагедия! Поговорить с ними по-мужски, и все дела… Однако отмашки не было, а просто так к парням вязаться западло.