Глава 4
Как всегда после того, как пролетают составы, настала мертвая тишина. Все застыло. Однако на этот раз нарушили покой не вопли лягушек и звон ручья, а неведомый прохожий, который топал со стороны дороги на станцию, беззаботно посвистывая и чертыхаясь, случись на что-то натолкнуться.
Ивняк расступился, и выяснилось, что пришла знакомая личность: Колька Пожарский, точно тощий медведь, вывалился на «дачную» поляну и первым делом ворчливо похвалил Светку.
— Знатно вопишь, как сирена в тумане. Так бы и не пошел вас здесь искать. Отлично замаскировались. С чего тут ор?..
Анчутка молча указал на причину, а Колька сразу и не понял, что это за мешок на насыпи лежит.
— Ох ты, мать честная! Это как же…
Лежал человек так, что живой не сдюжил лежать и пяти минут: верхняя часть тела — прямо, привольно, точно нежась на пляже, а ноги перевернуты и изогнуты, как у куклы на веревочке.
Постояли молча, соображая и таращась. Потом Пожарский спохватился, решив, что надо что-то делать. И, примостившись на гравии, принялся осматривать человека.
Дородный, плотный, в хорошем костюме, волосы редкие длиннее, чем принято… Надо же, мода, что ли, такая пошла? Лежит вниз лицом, оно, должно быть, разбито о камни, кровь текла. Колька, решившись, дотронулся до толстой шеи, там, где воротник отходил от кожи — теплой, но уже по-особенному начинающей холодеть. Ничего не прощупывалось там. Под пальцы попалась какая-то бечевка, потянув ее, Колька вытащил небольшой серебряный крест.
— Ишь ты.
Анчутка, помявшись, подобрался поближе. Без особой охоты, но стоять в стороне и при Светке ему было стыдно.
— Ну как?
— Никак. Мертвый. Он из поезда выпал, так?
— Да, выпал.
Светка, переминаясь с ноги на ногу, благоразумно находясь в кильватере, пискнула:
— За доктором сбегать?
А Анчутка предложил:
— Перевернем, что ли? Посмотрим.
— Что смотреть? Не надо. Еще эту вот, — Николай кивнул на Светку, — откачивать придется. А смотреть там нечего, небось не лицо — каша. И мильтоны вопить будут.
— Будут, — согласился Яшка и зачем-то спросил: — А ты что тут забыл?
Колька вздохнул:
— Два билета в кино пропадают. Хотел вам подарить, да вот не судьба.
— Кина теперь достанет…
— Ладно, хорош болтать. Бегите к будке, вызывайте «ноль-два».
Светка промямлила, что «Оно, конечно, в кино бы хорошо», но, спохватившись, задергала Яшку за рукав:
— Бежим, бежим, скорее! — точно от ее торопливости что-то могло измениться.
Анчутка, сделав пару шагов, остановился и спросил:
— Ты тут останешься?
— А куда ж мне? Покараулю.
— Чтоб не сбежал?
— Аллюр три креста! — прервал друга Пожарский. — Нашел время острить. А желаешь — сам сиди, сторожи.
Яшка, который мертвецов не жаловал, немедленно открестился:
— Э, нет, это не надо, а то мало ли.
— По шее, — посулил Колька, и эти двое с якоря снялись и наконец умчались, куда сказано.
Оставшись один, Пожарский повздыхал и первым делом раздул поярче костер — и от земли, и от ручья шел холод.
Быстро все-таки и бестолково истекают свободные часы.
Покуривая, вороша в огне палочкой, он то и дело поглядывал на темную фигуру на насыпи.
Видел он в своей жизни трупы, и много, в том числе почти на этом самом месте. Они были разные, и такие тоже — изломанные, свернутые и стиснутые, как белье, которое выжимают. Но одно дело, когда война, и совсем иное — когда мир вокруг, прекрасный, весенний.
Колька думал не об этом, странно было не то, что в спокойное время люди продолжают умирать, а то, что необычно лежал этот покойник.
«Руки по швам вытянуты. Как это? Положим, сам решился выпрыгнуть — все равно поневоле клешни выкинешь вперед».
Для проверки он сам представил, каково это — шагнуть в распахнутую дверь несущегося поезда, под откос, прямо на острые камни. Получилось ярко, аж мороз пошел по шкуре, — и вот, руки сами инстинктивно дернулись.
«Даже если сто раз решился самоубиться — все равно руками взмахнешь. А тут как у солдата…»
Колька понимал, что надо смирно сидеть в сторонке, на бревне, греть кости у огня, вздыхать о жизни и ждать власть. Он, честно, так и собирался поступить и даже специально развернул бревно и сел тылом к трупу, но глаза, как у рака, чуть не на ниточках вылезали, норовя заглянуть за спину, и руки чесались, и любопытство разбирало.
«Ну пес с ними, в самом деле, кто узнает? Потом положу, как был».
Он взял и перевернул тело.
«Да-а-а-а. Хорошо, Светки нет. Вот это каша… как будто тормозил лицом. Хотя если на полной скорости плашмя на острые камни — тут и мама родная не узнает».
Лицо изуродовано, а одежда на удивление сохранилась, даже можно видеть, что рубашка была свежая, хорошая, галстук тоже не из промтоваров, переливающийся, а не броский, сплошное бордо. Костюм серый, с брусничной ниткой — прямо как с картинки.
«Дорогой, наверное. И хорошо сидит. На таких жирдяях обычно костюмы топорщатся, а тут… наверное, на заказ шил».
Просвистела, рассыпая огни, электричка, и что-то блеснуло на мертвой руке, что до того хоронилось под толстым боком.
«Оп-па. Вот это номер».
Достав платок, Колька через него ухватился за запястье — так и есть. Кольцо.
«Та самая гайка, — понял парень, рассматривая ее, дутую. — Ну точно. Этот перстень был на пальце у инспектора, с которым акт составляли, на камин у Брусникиных. Он, точно».
Тогда, в комнате тети Тани, он стоял то спиной, то против солнца, протягивая перо и указывая, где расписаться. И Колька его не разглядывал. А теперь присматривайся — не присматривайся, на нем и лица нет — то есть не в переносном, а в самом буквальном смысле. Но и фигура, и руки похожи. И пусть изоленты уже на пальцах нет, но вот поджившие порезы, как от скола плитки, и следы, как от небольших засохших мозолей.
«Надо же, вот только утром видел живым. Молодой ведь мужик, руки гладкие, шея не морщинистая. Что ж, может, прогрессивку какую дали, принял с мужиками лишнего, вышел в тамбур продышаться, заснул и выпал. Жаль, я в акте фамилию не разобрал, вот ишак. Сколько раз говорил: читай, что подписываешь. Правда, он таким почерком корявым писал. Да и пес с ним, бумаги глянут и установят — это если на месте документы… А между прочим, не глянуть ли карманы, раз так».
Ох как руки зачесались. К тому же возникла еще одна мысль, порождавшая нечто вроде азарта: «А ну как не сам? Если опоили, обокрали и вышвырнули? Если обокрали, то почему оставили кольцо, оно-то немало стоит. А может, просто снять не смогли? Плотно сидит на пальце, аж валики на коже по обеим сторонам от кольца».
Пока Колька мучился одновременно чувством долга и любопытством, «дачный» костер чуть не потух. Пока возился с ним, раздувая, пролетела еще одна электричка, — и в свете уже ее фонарей, уже на другой руке мертвеца что-то блеснуло.
«Так, и котлы на месте, — в часах он ничего не понимал, но и коту понятно, что хорошие, — точно не грабеж. Но, может, нужны были не часы. А узнать-то просто: если лопатник на месте…»
Так солидно размышляя, Колька — парень бывалый, твердо знавший, что ничегошеньки нельзя трогать, — потянулся за отворот пиджака мертвеца. Во внутреннем кармане ничего не было, но пальцы тотчас нащупали дырку в подкладке, и уже внизу, между сукном и подкладкой — что-то похожее на портсигар. Выяснилось заодно, что костюм только снаружи понтовый, а подбой очень даже ветхий. Надорвав дряхлые нитки, Николай достал вещицу.
И с возмущением увидел, что это тот самый портсигар, он же рамка, перламутровая с морозом, со стола тети Тани Брусникиной.
«Вот мразь. Хорошо еще, целехонькая, только маленький кусочек выпал, да трещина пошла — наверное, на угол гравия попала. Ворюга. Может, и фото уже выкинул, от греха?»
Колька нажал на замок, открыл и с облегчением вздохнул — целы!
«Вот и славно, — решил Николай, без колебаний отправляя рамку в собственный карман, — верну Брусникиной. А то все эти дознания, протоколы, еще у кого в сейфе потеряется — со мной надежнее».
С еще большей брезгливостью глянул на тело:
«А ты, товарищ, порядочная сволочь».
Только успел заботливо поправить на погибшем пиджак перед тем, как перевернуть тело обратно, как было, за плечом произнесли с дружеской укоризной:
— Ручонки-то убери.
Колька тотчас поднял клешни вверх, соображая: «Видел — не видел?» Не должен бы, темно, и со спины подошел.
Лейтенант Акимов, Сергей Палыч, переводя дух, сдвинул фуражку и вытер лоб.
— Товарищ Пожарский, совесть есть?
Колька соврал:
— Я ничего, я не трогал.
«Вот сейчас скажет — положи на место…»
Однако ничего подобного не прозвучало, Акимов ворчал, но добродушно:
— Не трогал он, ага. Мамке расскажешь, как вернется.
«Не видел», — понял Колька и перевел дух.
— Угу. А вы откуда?
— Дело это не твое, а так — со станции шел, глядь, несутся двое, Яшка со Светкой, глаза на лбу, волосы назад. К Санычу их отправил, пусть уж он опегруппу сориентирует. Не то встретится кто-то вроде Светкиной мамы — вся округа будет знать, что тут ломтями тыщу человек настрогали. Ты какими судьбами тут?