logo Книжные новинки и не только

«Давай закажем хеппи-энд» Вера Копейко читать онлайн - страница 4

— Он часто встречает этот рейс. Хотите еще пирожное?

— Нет, спасибо. Кофе. Черный, пожалуйста, без сахара.

Какая командирша, подумал он. Интонация — приказ. Никаких «Я бы хотела… Я бы не прочь… Не закажете ли…»

— Два эспрессо, — попросил Андрей у откликнувшейся на его улыбку официантки. — Настоящий и без сахара.

Он ожидал протеста Ирины — обычно в Москве под эспрессо имеют в виду нечто иное — здоровенная кружка с шапкой пены и сливок. Но протеста не последовало.

— Отлично, — сказала она. — Наконец-то в Лондоне я поняла: эспрессо — это очень мало и очень крепко. И горько.

Он кивнул, признаваясь себе, что она права. Снова. В который раз.

Она молча выпила кофе и посмотрела на часы.

— Не спешите, я вас подвезу, — заметил Андрей. — Еще расскажите мне, о чем вы говорили.

От джина с тоником, пирожного и кофе Ирина слегка расслабилась, а от беседы немного успокоилась. Он не был таким, каким мог оказаться и каким она нарисовала его себе после телефонного разговора. Если он из бандитов, то из тех, которые на другой стороне от «бандитов с большой дороги».

— Он сказал, что обычно пассажиры выходят из самолета быстрее, чем я, хотя я была одной из первых — моя сумка приехала во втором круге, и я прошла без таможенного досмотра по зеленому коридору.

— Ага, значит он нервничал. Торопился.

— Он опасался вашего появления? — Ирина позволила себе задать вопрос.

— Возможно, — кивнул Андрей. Но я, черт побери, не успел, подумал он, но вслух не произнес своего признания. — А как была написала ваша фамилия?

— Обыкновенно. «Свиридова». Шариковой ручкой. Прописными буквами. Лист стандартный, А-4, даже не на картонке. Но, судя по тому, какими дрожащими вышли буквы, лист он положил… О, он писал на кейсе! Знаете, бывают такие пупырчатые кейсы.

— Вот как этот? — Андрей достал из-под стола свой коричневый кейс.

— Да! Совершенно точно!

— Ну и о чем еще вы говорили?

— В выходные он ездил на дачу. У него замерзли огурцы… — Она пересказала все, до мелочей, что он говорил про дачу.

— Кое-что есть… — Андрей сощурился и забарабанил по столу пальцами. Ирина заметила, что на руке нет обручального кольца и следа от него тоже. Впрочем, довольно мало мужчин носит кольца, да и какое ей до него дело? Ей захотелось прогнать внезапно возникшую радостную дрожь: а если он свободен? Ну и что? Она зато не свободна.

От чего это она не свободна? — поинтересовался ехидный внутренний голос, задав вопрос прямо в лоб. Прежде она была несвободна от Петруши, а теперь? Петруша устроен, и так, как можно только мечтать. От себя разве что она не свободна? Но с собой неужели не сможет договориться?

Черт побери, одернула себя Ирина. Он, он, может быть, занят, и это могло произойти еще двадцать лет назад. Возможно, у него три жены и сорок внуков.

Ну и что такого? — пыталась она унять себя. Он не выглядит… изможденным. А если бы у него был гарем… На ум пришла фраза — дурацкий заголовок из бульварной газеты: «Секс — лучшее средство от насморка».

Проверим! Ирина ощутила подростковый азарт. Она достала платок и приложила к носу. Высморкалась, изображая, что это ей просто необходимо. Потом уложила платок в сумочку, сделала печальное лицо.

— Извините. Наверное подхватила простуду. А вы часто простужаетесь? — невинным тоном поинтересовалась она.

— Я знаю отличное средство от насморка.

Она вздрогнула и едва удержалась от смеха.

— Какое? — Она посмотрела на него круглыми глазами.

— Секс.

Она с трудом сохранила равнодушное выражение лица и сказала:

— Понятно.

— А теперь, — объявил он, расплатившись с официанткой и дав ей на чай, отчего девушка откровенно просияла, — мы уходим. Но не прощаемся. Сегодня ночью мы едем встречать рейс из Лондона.

Ирина сощурилась.

— Да неужели?

— Я заеду за вами… — Он посмотрел на часы. — В три.

— Я не открою вам дверь.

— Я буду стучать. Сбегутся соседи. Я буду кричать, что вы моя любовница, и сейчас забавляетесь с другим.

Она захохотала, чего Андрей никак не ожидал.

— Вы не все учли. В этом доме я живу сто лет подряд. Соседи знают меня как облупленную. Они прекрасно ко мне относятся.

— Кроме одной. Которая под вами. Она уверяет всех, что каждую ночь у вас гости.

Ирина тупо посмотрела на Андрея.

— Но все знают, что она сумасшедшая.

— Ну и что? Разве сумасшедшая только она? — Он пристально посмотрел на нее. — Мне жаль, Ирина, что все так вышло. Ей-богу, жаль. Но я не смогу обойтись без вашей… помощи.

Что-то в его тоне она услышала другое на этот раз. Этот искренний акцент на слове «помощь»?

— Что, так важно, да?

— Очень. Не только для меня. Для многих. Но если хотите не разбивать сон, то можно вообще не ложиться. Давайте скоротаем время где-то, вместе. Можно у вас или у меня…

— Вот об этом забудьте! — вспыхнула она, опасаясь, что сейчас он скажет что-то вроде этого: давайте вместе полечим ваш насморк. И все опошлит.

— Я заеду за вами, — сказал Андрей.

Ирина сердито посмотрела на него, но промолчала. А про себя подумала: ну-ну, ты еще пожалеешь.

Они вышли из кафе на улицу и невольно улыбнулись — солнце сияло так, словно пыталось заморочить всем голову: да что вы, еще не осень!

5

Андрей Малышев высадил Ирину перед аркой в узком переулке, заставленном разномастными машинами. Она вышла, кивнула на прощание и быстро скрылась под старыми сводами. Он несколько секунд постоял, наблюдая, как она исчезает в глубине, подхваченная потоком солнечных лучей, толстым пучком устремившихся прямо в этот каменный проем. Джип, пристроившийся прямо к его бамперу, взревел клаксоном, подгоняя увлекшегося зрелищем Андрея. Пришлось срочно нажать на педаль газа и рвануть с места.

Не думая, он повернул туда, куда ему и хотелось, не важно, что сейчас для этого не самое подходящее время. Но почему-то после столь нестандартного знакомства с Ириной Свиридовой ему захотелось именно сюда.

Нет, она вовсе не похожа на старинную фарфоровую статуэтку… Он усмехнулся, выкручивая рулем на бульвар, где стоит древний дом с амурами под крышей. Она настоящая, живая женщина. Красивая? С классической точки зрения может быть и нет, но… очень стильная. Никакого диссонанса — даже низкий, хорошо интонированный голос именно такой, какой подходит ко всему облику. И эта манера говорить — никаких сослагательных наклонений. Никакого кокетства.

Гм, а может, его отсутствие и есть кокетство? — осенило Малышева. Она владела словом, умела манипулировать им, прихотливо расставляя так, как не смог бы никто другой, не обладающий характером и стилем Ирины Свиридовой.

Ему пришлось остановиться на светофоре, и, гипнотизируя взглядом красный свет, он поморщился: а что удивительного? Эта женщина последние десять лет держит свое дело, обучает иностранцев русскому языку. Чтобы устоять в малом, но весьма крутом бизнесе, нужна воля, характер, а точно рассчитанное слово, произнесенное с одной-единственной интонацией, позволит убедить одних встать на ее защиту, других — «не беспокоиться», третьих — не вставлять палки в колеса, а учеников — доверять ей и вовремя платить.

Андрей покачал головой. У нее наверняка есть крыша. Можно морочить кому угодно мозги, что за тобой кто-то стоит, но не десять лет подряд. Кто-то все равно приберет к рукам.

Или есть покровитель — один, но могущественный, который позволяет ей вести дела и себя именно так, как ей хочется.

Свет переключился, зажглась зеленая стрелка, разрешающая поворот, и Андрей уже видел перед собой дом с амурами. Они были такие, как всегда, — голые, крылатые, пузатые и нахально целились в него. «Глядите у меня, пострелы», — мысленно предупредил он маленьких нахалов.

Он поставил машину и открыл дверь антикварной лавки. Запах свежести и тонкий аромат трубочного табака были прежними, всегдашними, и он почувствовал себя легко и спокойно. Вот место, где ему хорошо — среди коллекционного фарфора из Франции, Германии, Англии. Блеск стеклянных вещиц фирмы Сваровски из Австрии вселял в него какую-то особенную энергию, а от старинной белой супницы, которая никак не дождется своего покупателя, сделанной в прошлом веке у Гарднера, веяло домашним покоем.

В общем-то, так и должно быть. Этот магазин Андрей и его приятели открыли для души, не ожидая быстрых денег. Просто обстоятельства сложились в их пользу. В прошлой жизни они работали в одной известной газете, которая акционировалась, им перепало приличное количество бумаг, про которые они и думать забыли, что они на самом деле ценные, эти бумаги. Ничего не ждали особенного от них, может, и не дождались бы, если бы газету внезапно не захотели купить другие. Оказалось, коллеги давно спустили свои акции по дешевке, остались только у них с Олегом, или проще — Рыжим, но без них не получалось контрольного пакета! Потому их бумаги пошли по запредельной иене. Если честно, то в какой-то момент Рыжий хотел сдаться на меньшие деньги, опасаясь, что их просто пристрелят, если они будут упираться, но Андрей, проработав довольно долго собкором за рубежом, удержал его от торопливого шага.

— Ты, Рыжий, пойми одну вещь: они сейчас у нас на крючке. Если нас шлепнут, они не получат эти акции, а нарвутся на крутые разборки. Поверь мне.

Рыжий смотрел на него теми янтарными глазами, заглянув в которые женщины тотчас падали к нему в постель, как перезрелые груши, и сказал:

— Если меня шлепнут, ты будешь содержать всех моих детей и жену.

— Дорогой мой многодетный отец. Если хочешь, чтобы твои дети стали богатыми людьми, послушай меня: мы срубим столько баксов, что сам удивишься. Надо просто провернуть одно дельце.

Он был прав. Их купили по той цене, которую они с Рыжим назвали.

Рыжий не мог поверить в это несколько дней, он даже запил на даче, чего никогда с ним прежде не случалось, и Андрею пришлось выводить его из штопора.

Потом они открыли свое дело. Точнее — два. Часть денег вложили в магазин, а оставшиеся — в консультационный пункт для бывших коллег. Они собирали «особую» информацию и продавали покупателям — журналистам, которые писали лихие разоблачительные статьи.

И надо же такому случиться — на самом финише одного очень долгого и измотавшего их вконец дела вляпалась Ирина Свиридова.

Андрей поморщился и шумно вздохнул, ощутив сильное сердцебиение. Он не стал докапываться до истинной причины такого поведения своего кровяного насоса и, пробегая мимо девушки, стоявшей возле полки с современным немецким фарфором, украшенным точно выписанными фигурками диких животных, сказал:

— Привет, золотко! — Милые чашечки и блюдца хорошо расходились, в отличие от дорогого английского Веджвуда. — Как дела? Кто сегодня в фаворе — свинки или зайчики?

— Представляете, Андрей, сегодня все навалились на зайцев. — Она скривила губы. — Что их так разбирает, не пойму.

— Наверное, ночью крутили рекламу «Плейбоя», он ведь их символ. — Андрей подмигнул ей. — Всем хватает?

— Да, о да! — К ним подплыла роскошная девушка с длинными по пояс светлыми волосами. — Но сегодня купили и кое-что подороже зайцев с поросятами. У меня… — Она многозначительно посмотрела на Андрея.

Он решил подыграть, раз ей этого хотелось.

— Я могу его понять.

— Откуда ты знаешь, что это «он»?

— Только не говори мне, что твои покупатели — дамы. Я тебя не для них нанимал. — Он махнул рукой.

— Да, конечно, нет. Они смотрят на нее издали… — вступила в привычную игру ее коллега.

Андрей улыбался, испытывая настоящее удовольствие: он угадал, нанимая этих девушек, в магазине нормальная атмосфера — каждая из них точно знает, для кого ее наняли.

— Что он купил?

— Копию одной вещицы 1765 года…

— Блестящая копия, — согласился Андрей. — У мужчины есть вкус.

— Точно. — Она восхищенно улыбнулась. — Он был в туфлях из крокодиловой кожи.

— Тогда «Кабан в схватке с собаками» ему просто необходим.

Они засмеялись.

Андрей прошелся по залу, в который раз рассматривая выставленные вещицы, они радовали глаз и грели сердце. Больше всего ему нравился костяной фарфор. Специалисты называют его компромиссом между твердым и мягким фарфором. Может, они и правы, но он ему нравился, очень. Конечно, его открыли англичане, кто, кроме них, мог додуматься? В середине XVIII века начали его производить по-настоящему.

— Андрей, я захотела вникнуть, — начала длинноволосая блондинка, — чем все же отличается твердый фарфор?

— Твердостью, милая, — засмеялся Андрей. — Все твердое надежнее нетвердого.

— Но иногда мягкость способна победить. — Она многозначительно улыбнулась. Но Андрей решил ответить на ее вопрос вполне серьезно. Знания не отяготят ее.

— Он содержит два исходных материала — каолин, то есть чистую глину, и полевой шпат, а мягкий фарфор состоит из смесей стекловидных веществ, в них есть песок или кремень, селитра, морская соль, сода, квасцы и толченый алебастр. Костяной фарфор кроме каолина и полевого шпата содержит фосфат извести из пережженной кости, которая способствует более легкой плавке…

Девушка слушала с выражением ученого кота, оно ей очень шло.

— Ты все поняла?

— Да, потому что некоторые доки пристают с профессиональными вопросами.

— Могли бы и с другими, — хмыкнул он.

— На те я и сама могу ответить.

— Ни секунды не сомневаюсь! — Он совершенно искренне улыбнулся.

О фарфоре Андрей мог думать часами, он увлекал его из реальности в прошлое. Наверное, это у него в крови — по преданиям, его прадед был художником по фарфору. Англичанин Френсис Гарднер в середине XVIII века под Москвой, в Вербилках, основал завод. Там делались вещи, достойные царского двора, — столовая посуда, расписанная в серо-зеленых и светло-зеленых тонах, в сочетании с красным или светло-желтым.

Андрей, осматривая привычные для глаза витрины, сегодня пытался увидеть их как-то иначе, другими глазами, если говорить точнее. Он вдруг понял чьими.

Ее глазами. Интересно, как бы ей понравилась вот эта тарелка, сделанная в Вене, повторяющая известную картину Рубенса? Он хмыкнул, почти вслух. Эти дамы с младенцами покажутся ей очень толстыми. Наверняка.

— Ну что, девочки, оставляю вас служить прекрасному. Надеюсь, вы и дальше будете восхищать и очаровывать мужчин с кошельками и дамочек с кошелками.

— Фу, какой откровенно шовинистический каламбур-ур, — пропела красавица-блондинка с очень подходящим ей именем Милочка и посмотрела на Андрея протяжным взглядом. — Ты говоришь как настоящий сексист. Если мужчина, то у него кошелек, а если женщина, то у нее, видите ли, кошелка!

Внезапно Андрей покачал головой, он подумал об Ирине — вот уж кого трудно вообразить с кошелкой.

Девушка, вступившаяся «за достоинство женщин», была не так проста, как могла показаться на первый взгляд.

— Успокойся, тебя невозможно представить с кошелкой.

— А с кошельком ты меня видишь?

— Да, и с очень толстым.

Она усмехнулась.

— А ведь не вышло. Значит, ты ошибаешься.

— Нет, это время ошиблось.

Он знал, о чем говорит Мила. На самом деле она профессиональный искусствовед, в начале девяностых открыла свою антикварную лавочку, но прогорела, оказавшись чрезмерно строптивой. Какое-то время работала на Старом Арбате в лавке, где продавался даже настоящий мусор. Тогда, набирая продавцов, ставили одно условие: чтобы претендент никогда в своей жизни не стоял за прилавком.

А потом Рыжий где-то ее подцепил, и оказалось, что они прекрасно подходят друг другу. Все трое. Потом Мила привела подругу, которая знала свое место в этом раскладе.

Из магазина Андрей поехал в офис, где его ждал Рыжий.

* * *

— Ну как? — спросил Рыжий, с интересом глядя на вошедшего компаньона.

— Никак, — пожал плечами Андрей.

— А что-то по твоим глазами не скажешь, что никак, — усмехнулся Олег. — По-моему, тебя мадам зацепила.

— Это не мадам, — отмахнулся он от приятеля. — Я заехал в магазин.

— Полюбоваться фарфором? Или Милочкой? — в голосе Рыжего послышалось что-то вроде ревности.

— Милочка — твоя пассия. Фаянс — не моя специальность.

— Да ты просто нахал! Милочка — тончайший костяной фарфор.

— Нет, ты не видел настоящего.

— Покажешь? — Решил подловить его на слове Рыжий.

— Посмотрим, Олег, — рассмеялся Андрей.

— Ну и каковы наши дальнейшие шаги? — уже вполне серьезно спросил коллега.

— Сегодня ночью мы с Ириной поедем встречать рейс из Лондона. Может быть, проявится тот тип.

Олег хмыкнул и подозрительно посмотрел на Андрея.

— Ты рискуешь. Сколько ночей тебе придется провести вместе с ней, а? Она хоть как — ничего?

— Вполне, — кивнул Андрей и почувствовал, как пересохло в горле.

Ему не хотелось говорить с ним об Ирине, как не хотелось рассказывать о чем-то очень личном, а сохранить это для себя одного, в абсолютной неприкосновенности.

Конечно, они с Рыжим были откровенны, оба знали друг о друге то, чего не знали и никогда не узнают другие. Но… пока не время, решил Андрей.

6

Остаток дня Ирина провела в странном состоянии — как будто спала наяву. Лариса показывала ей какие-то бумаги, приносила листки со столбиками цифр, сыпала именами и телефонами. Совала под нос свежее рекламное объявление, которое собиралась отдать в самую популярную бульварную газету, где в рекламной службе работала ее приятельница.

Ирина соглашалась со всем, что говорила Лариса, хотя в отдаленном уголке мозга и шевелилась мысль: надо вникнуть, надо вдуматься.

Свое странное состояние Ирина относила на счет перемены часового пояса, вчерашнего непривычного дневного сна, избавления от напряженных мыслей об учебе Петруши. Она склонна была винить в необычном состоянии и джин с тоником. Но даже мысленно она не позволяла себе одного: произнести истинную причину своего потрясения. Ее она знала прекрасно.

До вечера Ирина дотянула с трудом, но даже всевидящая Лариса не заметила ничего, поэтому Ирина себя похвалила — она не разучилась держать себя в руках. Потом они простились у метро и поехали по одной линии в разные стороны. Лариса на «Полянку», а Ирина на «Тимирязевскую».

* * *

Закрыв за собой дверь, бросив ключи на галошницу, Ирина опустилась на пуфик, не снимая плаща, и наконец выдохнула полной грудью. Получилось со свистом, шумно. Потом закрыла глаза, расслабляясь. Сейчас ее не видит никто. Она одна. У себя дома. Отлично.

Перед глазами возник он. Впрочем, он и не исчезал целый день. Такого с ней не случалось давно.

Ирина видела его круглую бритую голову, широкие плечи, обтянутые коричневой кожей, блестящей на солнце, его руки с длинными пальцами, на запястьях — темные волоски, они забегали даже на чужую территорию — пытались высунуться из-под стального браслета от часов. У него удивительно тонкие запястья для его сложения.

Пристальный взгляд, которым он смотрел ей в лицо, был любопытствующим, не злым, а мог быть злым, потому что, судя по всему, она явилась причиной весьма серьезных неприятностей. Ей понравилось, что он быстро понял, что с ней нельзя говорить как с полоумной бабенкой, брать на испуг или завлекать сладкой улыбочкой.