Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Айфак в спальне. При первой встрече. Что называется, с корабля на е-бал. Не то чтобы такого со мной раньше никогда не случалось, но… Понятно, значит, какой арт-рынок мы будем исследовать.

Мое обостренное профессиональное чутье, однако, отметило две странности.

Во-первых, в айфаке на меня набросилось сразу пять или шесть защитных утилит, которые скопировали мои идентификаторы и креденциалы вплоть до данных последних контактов — и даже осмелились пукнуть мне в метадату своими куками, что мне, как старшему по чину полицейскому алгоритму, было несколько оскорбительно. Выслуживаются перед хозяйкой, мыши позорные… Но все вроде бы в рамках закона.

Во-вторых… Тоже ничего незаконного, и все же.

У айфака две памяти — сейфер и сетевая папка.

В сейфере накапливаются и постоянно обновляются интимные предпочтения хозяина: это своего рода алхимическая лаборатория, и защищена она так, что туда не могут вторгнуться даже прошитые терминальными имплантами хакеры-шахиды из Халифата, сжигающие свой мозг ради удачной атаки. Айфак потому и стоит дорого, что ваши интимные тайны на замке.

А вот сетевая папка — это проходной двор. Туда можно скинуть ай-кинишко из сети, засосать попсовую ай-игру или сериал — в общем, специальное место для незащищенных трансакций. Эту зону памяти рекомендуют форматировать каждый месяц, чтобы там не заводились черви. Здесь никто не хранит ничего личного, потому что туда можно заглянуть из сети. Просто библиотека, и она часто бывает переполнена.

Мара пустила меня, понятно, в сетевую папку.

Но эта сетевая папка была совершенно пустой. Вообще. Причем практически с фабричным метазапахом. То есть она эту область памяти не заполняла контентом полностью ни разу вообще. Такая монашеская добродетель выглядела странно. Правда, заглянуть в ее сейфер я не мог.

Можно было пошутить насчет девственности ее айфака — но существовала примерно семидесятипроцентная вероятность, что Маруха тоже биологическая девственница, имевшая дело только с механическими пенетраторами. Шестьдесят три процента биологических девственниц находят шутки на этот счет оскорбительными, восемнадцать процентов подают за них в суд, и я решил промолчать.

Открылась дверь, и в спальню вошла Маруха Чо.

Я, честно говоря, ожидал, что она сбросит свои кожаные тесемки и мы приступим к делу, но вместо этого она села в кресло, достала из винного ящика на полу бутылку калифорнийского красного — и налила себе полстакана.

Хочет сперва поговорить, понял я. Стесняется. Надо было сказать ей что-нибудь головокружительное, и я подключился к динамикам настенной панели.

— Весна тревожит кровь, — пробасил я чувственным голосом. — Сегодня сам терял голову по меньшей мере дважды… В жилах — сплошное электричество.

Маруха засмеялась и отхлебнула вина.

— Порфирий Петрович, извините. Не хочу быть неверно понятой… Я не это имела в виду. У меня айфак барахлит, не пускает контент из сети. Я посмотреть хотела — пустит вас или нет? Пустил. Можете теперь перелезть на телевизор.

Вот так. Мною уже айфаки проверяют. Скоро дымоход будут прочищать.

— Это оттого он у вас контент не пускает, сударыня, — проворчал я, — что вы столько защитных утилит себе поставили. Я с ними могу управиться, потому как сам полицейский чин. А другой контингент они с порога развернут. Тем более если без валидной лицензии, а у нас в Богооставленной с этим сами знаете как…

Я уже окончательно перелез на ее панель — и проявился. Еще не весь: пока только деликатно улыбающееся лицо в приоткрывшемся квадратике смотрового окошка. Фактически одно темное пенсне. Окошко это, однако, выглядело точно как в камере Бутырской тюрьмы при виде изнутри. Мой фирменный мем — не все его понимают, и слава Богу. Маруха, похоже, не поняла.

— Заходите-заходите, — сказала она. — Сегодня я не кусаюсь.

Я зашел. Это заключалось в том, что я закрыл смотровое окошко и в следующий миг возник на экране весь.

— Имею честь…

Сняв фуражку, я слегка звякнул шпорой на ботфорте — не пропадать же добру.

— Ох, какой вы байронический, — улыбнулась Маруха. — Даже лучше, чем в каталоге.

— А вы, сударыня, меня по каталогу выбрали?

— А как же еще. У меня слабость на грозных, усатых и байронических мужчин.

Я потратил долю секунды, чтобы выяснить в сети все возможные значения термина «байронизм». Неожиданная оценка, да. Так меня еще не называли — наверно, уголовный элемент с этим выражением не знаком.

— Мой внешний вид всего лишь соответствует сфере моей деятельности, — сказал я сухо. — Его задача — внушать людям уважение к закону и его служителям.

— Уже внушили, — кивнула Маруха. — Вся дрожу, трепещу и теку.

Я подумал, что раз уж она так хочет байронизму, их есть у меня — и мои губы искривила презрительно-горькая усмешка.

— Как я понимаю, сударыня, я теперь у вас на побегушках?

— Именно. Работать мы будем плотно и много. Поэтому предлагаю перейти на «ты».

— Как скажете, сударыня.

— И не надо сударыни, не надо. Называй меня Мара. Это, кстати, настоящее имя.

Она говорила правду (хоть по договору я и не могу назвать ее имя сам, повторить ее слова и признать их правоту могу вполне).

— Хорошо, Мара, — сказал я. — Но вот насчет «ты»… Мне, человеку старых правил, непросто будет так сразу…

— А ты попробуй. Прямо сейчас. Скажи: «Мара, какая ты славная». И улыбнись.

— Мара, — повторил я, сделав такое лицо, словно у меня был полный рот дроби, — какая ты… славная.

На ее лице промелькнула тень недовольства. Я на всякий случай свернул байронизм в незаметный коврик — и солнечно улыбнулся.

— Отлично, Порфирий, — улыбнулась она в ответ. — Чем мы будем заниматься, ты представляешь?

— Арт-рынком.

— Да. Ты знаешь что-нибудь про искусство? Особенно современное?

— Современное — это за какой примерно период?

— Ну, скажем, за последнюю сотню-полторы лет.

— Честно говоря, нет, — ответил я. — Но могу в любой момент все выяснить.

— Я тебе лучше сама расскажу. Чтобы ты знал, как это вижу я. Присядь, это надолго… А то неловко говорить, когда перед тобой стоят.

Я спроецировал на экран свой вид за рабочим столом. Она с иронией покосилась на портрет Государя — но не сказала ничего. Умная.

— Итак, Порфирий, слушай. Современное искусство нельзя определить, его можно только описать. В зависимости от наших целей описание может быть очень разным. Я не буду уходить в теорию, а попытаюсь объяснить, что это такое для меня лично.

Я изобразил на лице крайнее напряжение мысли.

— Я вижу искусство как некое поле событий, на одном полюсе которого — веселые заговоры безбашенной молодежи с целью развести серьезный мир на хаха, охохо или немного денег, а на другом — бизнес-проекты профессиональных промывателей мозгов, пытающихся эмитировать новые инвестиционные инструменты…

Я начал водить пером по листу бумаги, как бы делая заметки. Во время допроса это помогает людям сосредоточиться.

— Первый полюс — где безбашенная молодежь — почти всегда симпатичен. Второй — где ушлый бизнес — почти всегда отвратителен. Кроме тех случаев, конечно, когда он гомерически смешон, что бывает довольно часто. Но при этом стратегия и цель собравшейся на первом полюсе молодежи обычно сводится к тому, чтобы постепенно пробиться на второй полюс и занять его, а стратегия занявших второй полюс старперов заключается в том, чтобы как можно дольше сохранять над ним контроль…

Я кивнул и нарисовал на своем листе невидимого амура с луком. Зря, значит, с утрева лук ебошили, сработал мой ассоциативный контур. В этот айфак, Порфирий Петрович, вас скорей всего не позовут.

— Занимательно то, — продолжала Мара, — что многое, случайно сбацанное на первом полюсе, со временем становится куда более серьезным инвестиционным инструментом, чем специально и старательно созданное на втором. Оно же впоследствии входит в канон. Поэтому второй полюс изо всех сил пытается мимикрировать под первый, а первый — под второй. Вот эта сложная динамика взаимного проникновения и маскировки и есть живая жизнь современного искусства, а также его суть, стержень и тайный дневник. Ты понял?

— Понял, — сказал я. — Чего тут понимать-то.

— Тогда у тебя должен возникнуть вопрос.

— У меня?

— Да, — ответила Мара. — Если ты действительно понял.

Я не стал, конечно, объяснять, что применительно ко мне выражение «понял» — чистая фигура речи и означает примерно следующее: «проанализировал лингвистический материал, выделил смысловые ядра и приступил к генерированию связных реплик, поддерживающих видимость диалога». Такое не способствует доверительности. Вместо этого я глупо моргнул пару раз и спросил:

— Какой вопрос?

— Такой, — сказала Мара. — Кто дает санкцию?

— Прокурор?

Мара засмеялась.

— В мире искусства, Порфирий, медведь не прокурор. Чтоб ты знал.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда какую санкцию?

— Сейчас я объясню на примере из моей монографии. Вот смотри. Конец прошлого века. Туннельный соцреализм, как мы сегодня классифицируем. Советский Союз при последнем издыхании. Молодой и модный питерский художник в компании друзей, обкурившись травы, подходит к помойке, вынимает из нее какую-то блестящую железяку — то ли велосипедный руль, то ли коленчатый вал — поднимает ее над головой и заявляет: «Чуваки, на спор: завтра я продам вот эту хероебину фирме́ за десять тысяч долларов». Тогда ходили доллары. И продает. Вопрос заключается вот в чем: кто и когда дал санкцию считать эту хероебину объектом искусства, стоящим десять тысяч?