— Думаю, нам надо сначала представиться коменданту, который выделит нам человека для осмотра Кремля, — наконец сказал он.
— Раз надо, значит, идем. Только где он сидит? Давай спросим…
— Петр Сергеевич! Вы ли это?! — неожиданно за моей спиной раздался чей-то вскрик. — Ох, радость-то какая!
Я резко обернулся. В нескольких шагах от нас стоял мужчина лет тридцати пяти — сорока, неприметной внешности, но при этом крайне худой. На впалых щеках играл нездоровый румянец. Он был одет в потертый английский военный френч и брюки, заправленные в сапоги. Что самое удивительное, на его лице прямо-таки светилась неподдельная радость.
— Федор Николаевич, здравствуйте! Вот уж не думал вас здесь встретить!
Я мазнул взглядом по сторонам. Так и есть! Нашу бурную встречу уже заметили местные жители.
— Извините, но вы привлекаете излишнее внимание, товарищи. Давайте пойдем в более спокойное место.
Мужчина цепко и быстро оглядел меня, потом кивнул головой:
— Да, вы правы. Идемте со мной.
Спустя пять минут мы оказались в каком-то старинном помещении, но что здесь было раньше — угадать я так и не смог. Толстые, мощные колонны поддерживали низкие своды в виде арок. Небольшие окна пропускали мало света, поэтому здесь всегда царил полумрак. Здесь стояла разнокалиберная мебель, лежали кучами, перевязанные веревками, кипы бумаг, стояли напольные металлические подсвечники. Увидев, что я оглядываюсь по сторонам, Федор объяснил:
— Раньше, при царях, здесь была трапезная слуг, а теперь склад номер четыре. Теперь это мое временное рабочее место. Разбираю все это по мере сил и определяю годность той или иной вещи. Если еще послужит, присваиваю инвентарный номер и заношу в журнал. Да вы не стойте, прошу, садитесь на эту лавку. Мебели здесь много, вот только почти вся она требует ремонта. Извините, что не сразу представился. Федор Николаевич Каргополов.
«Это мы удачно попали, — сразу подумал я, услышав эти слова. — С ходу птицу удачи за хвост ухватили».
— Рад знакомству. Александр. А почему временное? — с ходу поинтересовался я.
— Я здесь у Архипова Ивана Семеновича служу. Он здесь является заместителем коменданта по хозяйственной части. Да не смотрите на меня так. Я здесь мелкий человечек. Принеси-подай, разгрузи-погрузи. Когда надо, сижу, бумаги подшиваю, когда надо, по подвалам бегаю, помогаю крыс выводить или, как сейчас, определяю годность сваленной здесь мебели. Как раньше говорили: на все руки мастер. Петр Сергеевич, можно вопрос?
— Да ради бога, Федор Николаевич. Спрашивайте.
— Может, вы в их милицию устроились на службу?
— Как вы могли такое подумать, Федор Николаевич, — с возмущением в голосе открестился Зворыкин. — Я в большевистской милиции?! Это же нонсенс!
На нем явно сказалось недавнее посещение милицейского отделения и общение с сотрудниками, сразу подумал я.
— Извините меня. Я как-то не подумал. Ведь вы всегда были щепетильны в отношениях чести, не то что я, — ему видно давно хотелось выговориться, да случая подходящего не было, поэтому его мысли, сомнения и жизненные переживания чуть ли не потоком вылились на нас. Оказалось, что Каргополова со Зворыкиным когда-то связывала общая работа. Федор в свое время служил полицейским агентом, занимавшимся наружным наблюдением, причем был старшим филером, руководившим целой группой.
— Когда этот переворот случился, я растерялся, все никак в себя прийти не мог. Как быть, что делать? Предложения разные поступали от моих бывших коллег, но воевать я не хотел, да и особой приверженности к какой-либо власти у меня не было. Мне моя работа прошлая всегда нравилась, а больше я ничего не умел. Помыкался я какое-то время, а потом пошел в их милицию устраиваться на службу. Сказал им, по незнанию, сдуру, что в сыскной полиции служил, так со мной не то что разговаривать не стали, а сразу классовым врагом обозвали и в тюрьму кинули. Меня ведут в камеру, а у меня сердце заходится от страха. Ведь, не ровен час, какой уголовник признает, потому хоть не на виду был, а показания в суде давать приходилось, так что в лицо меня могли знать, а значит, со мной никто церемониться не станет, заточку в бок разом сунут, — и ты на том свете. Вот только попав в камеру, я понял, что все страхи мои оказались напрасными. Ни бандитов, ни воров там не было, за исключением спекулянтов и мелких жуликов, а в основном сидели в тюрьме люди положительные и солидные. Подполковник Сыроедов, мануфактурщик Коробкин, купец Манохин, дьячок церкви Воскресения Саватеев… Весь из себя худой такой, бороденка куцая. Мы с ним все время разговаривали, молились вместе, утешали друг друга, пока его не расстреляли. Не смотрите на меня так и не сомневайтесь в моих словах, я вам правду говорю. Там, в тюрьме, каждый день людей выкликали по списку и уводили на расстрел. Нет, на допросы тоже водили, но там как повезет. Кого обратно притаскивали без сознания, а кого — прямо там к стенке ставили. Первые дни я не мог ни есть, ни спать из-за страха. Как утром дверь камеры откроется, так у меня холодный, почти ледяной пот градом катится по спине. Сердце испуганно бухает в груди, а в ушах звенеть начинает и пальцы начинают дрожать. Уже потом, на четвертый день, после того как огласили список и стало понятно, что меня сегодня не расстреляют, пришло равнодушие. Вокруг меня словно затянуло серой мглой. Люди вокруг, звуки раздаются, а я словно здесь и одновременно меня нет. Вроде как спрятался, ан нет… — неожиданно Каргополов шмыгнул носом, и его глаза стали мокрыми. — Извините меня.
Конец ознакомительного фрагмента