— Вы курите? — спросил его Кайт-Фортескью.
Джеймс помотал головой. Доктор щелкнул золоченой зажигалкой, закурил и, откинувшись на спинку кресла, задумчиво уставился на Джеймса. В воздухе терпко запахло дорогим табаком. Немного помолчав, Кайт произнес:
— Что ж, думаю, вы немного поосмотритесь, и они к вам привыкнут… Мой преемник должен быть таким, чтобы понравиться им.
Джеймс беспокойно заерзал. Сейчас наверняка начнутся расспросы. Где он работал прежде? Почему не практикует сейчас?
Но Кайт продолжил, как бы размышляя вслух:
— Те, что помоложе, разумеется, с ног собьются, чтобы познакомиться с вами поближе. — Он неожиданно хихикнул. — Держу пари, что не успею даже сесть в самолет, как здесь вспыхнет настоящая эпидемия мигреней и радикулитов.
Сказать, что Джеймс был заинтригован этими словами, значило не сказать ничего. Лишь мысли о кузине Китти заставляли его сохранять серьезную мину.
— Уверен, что сумею с ними справиться, — торжественно провозгласил он.
— Что? — изумился Кайт-Фортескью. — Вы что, обалдели?
Джеймс вытаращился на него, решив, что ослышался. Потом подумал, что, должно быть, старик решил, что в данном случае «справиться» — значило, что Джеймса «хватит на всех».
— Не беспокойтесь, — заверил он. — И — спасибо за предупреждение. Я вас не подведу. Не то, что никакой интимности, но даже ни самой мало-мальски предосудительной…
— О Боже! — простонал Кайт-Фортескью, утирая внезапно вспотевший лоб. — Только святоши мне тут не хватало. Неужто вы и в самом деле такой недотрога?
— Ну, я…
— Здесь этот номер не пройдет, Торчленд!
— Что?
Кайт выпустил из ноздрей струйки сизого дыма.
— С таким настроем, молодой человек, вам лучше вообще тут не практиковать. Я же сказал вам, этим дамочкам не пилюли нужны, а участие, плечо, на которое можно опереться, жилетка, в которую можно выплакаться… Послушайте, дружок, я ведь вовсе не предлагаю вам сделаться настоящим донжуаном — совсем нет. Однако вы должны им подыгрывать, идти по проторенной дорожке и ни в коем случае не отвергать их, хотя и не воспринимать слишком серьезно. Их вовсе не ваша медицинская квалификация интересует — к любому обычному лекарю они могут обращаться бесплатно. Платят же они совсем за другое — за тесные и доверительные дружеские отношения. Вам, как и мне, они будут выкладывать такое, о чем в жизни не рассказали бы собственным мамашам и уж тем более — мужьям. А вот друг от дружки они почти ничего не утаивают, обмениваются впечатлениями, и вы должны быть готовы к тому, что какая-нибудь дамочка заявится к вам и намекнет, что хотела бы… Словом — того же самого, чего вы удостоили её подругу. Выкручивайтесь как хотите, Торчленд, но зарубите себе на носу забудьте о своих пуританских привычках. Господи, да вы меня по миру пустите!
И оба уставились друг на друга. Кайт обеспокоенно, Джеймс — оторопело.
— А как же старшие… — Он нахмурился, тщетно силясь разобраться в том, что только что услышал. — Такие, например, как моя тетя Агата…
— Вы должны соблюдать осторожность, дружочек. Полную осторожность. Ну и конечно, не забывайте: богу — богово, а кесарю — кесарево. Пусть даже ваша правая рука не ведает, что делает левая. Лады? — И он обезоруживающе улыбнулся. — А ваша тетка — замечательная женщина. Соль земли.
— Да, — закивал Джеймс. — Вы правы.
Кайт-Фортескью ещё с минуту молча поедал его взглядом. Затем с озабоченным видом загасил сигарету и придавил окурок.
— Послушайте, Торчленд, — заговорил он. — Вы, возможно, подумали, что я предлагаю вам потрудиться племенным жеребцом… Так вот — ничего подобного. Просто я хочу вам сказать, что вместо того, чтобы сидеть с каменной физиономией, читать мораль и защищать свою честь до последнего, вы должны держаться более раскованно. По-человечески. В конце концов, выписать рецепт может любой врач, тогда как моим пациенткам нужен прежде всего живой мужчина, или скорее — живая душа, а не робот или ходячий катехизис. Им нужно существо из плоти и крови, способное понять позывы их собственной плоти и крови, способное выслушать, посочувствовать, дать дельный совет…
Молчание. Джеймс вдруг впервые услышал тиканье часов и, переведя взгляд на облицованный мрамором камин, разглядел их. В следующее мгновение Кайт встал с кресла, пересек гостиную и подошел к изящному дубовому шкафу в стиле короля Иакова. Растворил дверцы, и взгляду Джеймса открылась целая батарея бутылок.
— Джин с тоником? Виски? Водка?
— Джин, пожалуйста, — попросил Джеймс. — Благодарю вас.
Приготавливая напитки, Кайт продолжил свою речь.
— Выслушайте меня внимательно, Торчленд, и вам будет легче понять суть дела. Жена моя умерла восемь лет назад — Господи, упокой её душу. Мы жили с ней как два голубка, и смерть её потрясла меня. Тем не менее, мне удалось выжить — во многом благодаря моим друзьям и другим людям, проявившим ко мне просто неслыханную доброту. Многие из них впервые открылись мне в таком качестве. Вот с тех пор моя практика и начала процветать — во многом благодаря тому, что, оставшись один и перенеся тяжелейшую утрату, я научился лучше понимать других людей, вникать в их горести, оказывать им поддержку. Вы меня понимаете?
И он обернулся к Джеймсу, держа в руках бокалы с напитками. Золотистые дольки лимона красиво искрились в крохотных пузырьках газа.
— Порой мне кажется, что старина Фрейд, наткнувшись на сексуальную жилу, слишком рано отказался от дальнейших раскопок, — с улыбкой продолжил Кайт-Фортескью. — Все это я говорю вам, Торчленд, исключительно для того, чтобы вы лучше меня поняли.
— Да, — кивнул Джеймс. — Я вам очень признателен.
— И вот теперь я, одинокий вдовец, должен ублажать пару сотен столь же одиноких женщин, большинство из которых, впрочем, замужние.
Джеймс встал и принял из его рук бокал, наполненный прозрачным напитком.
— Однако «ублажать» — вовсе не означает, что я непременно укладываю их в постель.
— Боже упаси! — Джеймс всплеснул руками, едва не выплеснув джин на ковер. — Нет, конечно!
— В том смысле — что я их не всех укладываю, — поправился Кайт-Фортескью.
У Джеймса отвалилась челюсть. Пожилой доктор улыбнулся.
— Я шучу, вы уж меня извините. Ваше здоровье! — Они чокнулись. Просто я хочу, чтобы вы твердо усвоили: вы не имеете права оставить разочарованной ни одну пациентку, чего бы она от вас ни добивалась!
Джеймс кивнул. Мысли в его голове смешались. Только ему начинало казаться, что он понимает, чего именно ждет от него Кайт-Фортескью, как буквально следующей фразой тот вновь приводил его в замешательство.
— Ну что, справитесь? Или это все-таки противоречит вашим убеждениям?
— Я не могу сказать, что мои убеждения столь уж разительно отличаются от ваших, — проблеял Джеймс. — В том смысле, конечно, что…
— Тогда все в порядке, — рассмеялся Кайт-Фортескью. — Я понимаю — у всех есть свои принципы, давно сложившиеся взгляды, однако порой они только мешают. Взять, скажем, мормона — он ни за что не позволит своим женам лечь под нож хирурга, даже если операция — единственное, что может спасти её жизнь. Кому нужны такие идиотские принципы?
Джеймс вновь кивнул. Кайт-Фортескью добавил, пожав плечами:
— Это, конечно, крайний случай. Но он хорошо иллюстрирует то, что я имею в виду.
— Вот именно, — поддакнул Джеймс.
Пожилой доктор снова устремил на него изучающий взгляд. С минуту оба молчали, затем Кайт-Фортескью произнес:
— Ну что ж, молодой человек, думаю, что нам с вами стоит рискнуть. Попробуем, а там посмотрим, что из этого выйдет. Меня не будет всего две-три недели, а это слишком короткий срок, чтобы вы успели причинить необратимый ущерб моей практике, но вполне достаточный, чтобы понять, подходит ли вам это место.
— Я сделаю все, что в моих силах, — клятвенно пообещал Джеймс.
— О, я ничуть не сомневаюсь, — заулыбался Кайт-Фортескью. — Только забудьте хотя бы на время свои высокие моральные принципы. Нравственные устои — это одно, а жизненная правда — совсем другое, да и работа эта отнюдь не для ханжи. — Заметив, как перекосилось лицо Джеймса, он поспешно добавил: — О, я вовсе не считаю вас ханжой, Боже упаси! Просто вы ещё слишком молоды, и из вашей головы не успела выветриться вся высокопарная дребедень, которую вбивали в неё за годы учебы. Прежде всего, вы должны оставаться человеком, а уж потом вспоминать про свои принципы.
Глядя прямо ему в глаза, Джеймс снова торжественно закивал.
Наконец Кайт-Фортескью решился.
— Что ж, тогда по рукам, старина. Приступайте к работе. Сыграйте с листа. А потом, если вы не распугаете всех моих пациентов, посмотрим, как быть дальше. Устраивает?
— Вполне, — заверил Джеймс.
— Тогда как насчет того, чтобы завтра утром переселиться сюда, в мой дом? Сегодня переночуете у своей тетушки, а потом — ко мне. Лады?
В Пони-коттедж Джеймс возвращался, словно во сне…
От особняка Кайта к воротам вела дорога, посыпанная гравием. Сбоку к ней примыкала ещё одна дорога, заасфальтированная, которая заканчивала свой путь у двери приемной. Джеймс брел медленно, в голове роились тревожные мысли. А ведь, казалось бы, после такого разговора настроение его должно было быть приподнятым. Он получил место, о котором так мечтал, а в дальнейшем, если он разыграет свою партию правильно, то, вообще, останется здесь навсегда…
Но была тут одна закавыка: если он разыграет свою партию правильно. Джеймс чувствовал себя древним мореплавателем, оказавшимся между Сциллой и Харибдой. Угодив тетке, он неминуемо навлечет на себя гнев Кайта. Угодив Кайту, лишится поддержки тети Агаты… Или — нет? А вдруг, главное для тетки состоит в том, чтобы он любой ценой преуспел на новом поприще, приобрел социальный вес, сделался уважаемой личностью? Тогда он убьет двух зайцев одним выстрелом. Ведь это Китти, а вовсе не тетя Агата, читала ему нотацию. С другой стороны, имея дочь-монахиню (можно подумать, что саму Китти нашли в капусте — ха-ха!), тетя Агата сможет прикрыть глаза на его похождения только при условии, что он сумеет сохранить их в глубочайшей тайне. Не может же она, в самом деле, заявить в глаза своей дочери: «Пусть хоть всю деревню перетрахает — мне-то какое дело»? Любой матери хочется, чтобы дочь её уважала. А вот Китти спит и видит, как бы сделать достоянием гласности любую историю, в которую он может влипнуть. Один-единственный скандал, и ему крышка!
Джеймс повернул налево и зашагал по выгнутой полумесяцем аллее, обсаженной высокими деревьями. Справа в отдалении зеленело поле для игры в крикет, а по левую сторону выстроились особняки, отделенные друг от друга обширными участками. Немного далее виднелась вывеска паба «Темная лошадка», на желтом фоне которой был изображен горделиво вставший на дыбы черный конь. Лишь современные автомобили и телеантенны напоминали, что сейчас не 1772, а 1972 год… Вот, наконец, и дом тети Агаты, Пони-коттедж, легко узнаваемый по заметному издали канареечному «ягуару», который Джеймс оставил на зеленой лужайке перед воротами. Рядом с «ягуаром» притулился кичливо-красный «мини». Проходя мимо, Джеймс любовно потрепал «ягуара» по капоту и поднес руку к щеколде калитки.
И — замер на месте.
Китти…
Долговязая мегера с силой захлопнула дверь и теперь брела в его сторону. Точнее — ковыляла. Вырядилась в ядовито-зеленый костюм и серебристые туфли, завязала волосы узлом на затылке и вымазала физиономию какой-то дрянью. Джеймсу она показалась ещё отвратнее, чем когда бы то ни было.
— Куда путь держишь, Китти?
— Птичьи гнезда смотреть. — И без того узкая полоска змеиных губ почти исчезла. — Потом по полям поброжу, пока солнце ещё не село. А потом… меня пригласили отужинать.
Подставь другую щеку. Улыбайся…
По меньшей мере две недели ему предстоит жить в тесном соседстве с этим омерзительным созданием. Джеймс напряг все силы и заставил себя улыбнуться.
— Что ж, Китти, скатертью дорога. Желаю тебе узреть целого страуса.
— Постараюсь. — Она вдруг приостановилась. — Кстати, как насчет работы? Надеюсь, он дал тебе от ворот поворот?
— Нет. Мы обо всем договорились.
Неприкрытое удивление на лице. Досада. Затем — улыбка, ещё более натянутая и фальшивая, чем его собственная.
— Ну надо же! Что ж, прими мои поздравления.
— Спасибо.
— Я… расскажу, кому сумею, — сбивчиво забормотала она. — Все будут счастливы с тобой познакомиться. Вот радость-то! Мамочка будет в восторге!
Джеймсу стоило величайшего труда сохранить спокойное выражение.
— Не обращай внимания, Джеймс, на все, что я тебе наговорила. Я была не права, так что прости уж меня…
— Ну что ты, Китти! — Теперь он мог позволить себе быть великодушным. — Я же понимаю — ты мне только добра хотела.
— Да, конечно! Просто мамочка очень хочет…
— Да, да, я все понимаю, — перебил её Джеймс. — Что ж, кто старое помянет, тому глаз вон.
И он протянул кузине руку, которую Китти стиснула своей костлявой птичьей лапкой.
— Очень мило с твоей стороны, Джеймс, — выдавила она. — Уверена, что мы подружимся.
Проводив её взглядом, Джеймс чуть призадумался. Кто, интересно, будучи в здравом уме, мог пригласить Китти отужинать? И — куда? Разве что на местный шабаш.
Хлопнула дверца, завелся мотор и послышался шум отъезжающего «мини». Джеймс припустил к дому. Хаотичные мысли начали постепенно складываться в достаточно четкую картину. Джеймс почувствовал себя окрыленным. Проблема тяжкого выбора больше перед ним не стояла. Ведь Кайт-Фортескью ясно выразился: «вы должны им подыгрывать». А вовсе не: «вы должны тащить их в постель»!
Правда — «не прелюбодействуй» он тоже не сказал…
Что ж, он сумеет достойно исполнять свои обязанности, не навлекая на себя неприятности. В конце концов, дружеское участие проявить он сможет, а если вдруг выпадет случай завести с чьей-нибудь хорошенькой женушкой шуры-муры, то он будет достаточно осторожен, чтобы избежать ненужной огласки. И уж тем более не позволит каким-либо слухам докатиться до огромных и оттопыренных, как у нетопыря, ушей Китти.
Все, на этом можно ставить точку. Он взрослый, опытный мужчина и вполне способен держать себя в руках. Возможно, семи пядей во лбу у него и нет, но зато он умеет быстро реагировать и принимать верное решение в самых неожиданных ситуациях…
С каждым шагом настроение Джеймса все более улучшалось. Он выдержит испытание. Сыграет с листа, как напутствовал его Кайт-Фортескью.
Глава 3
Лежа под смятыми простынями, Тони Вальдшнеп следила, как её муж натягивает штаны.
— Наверное, мне нужно спуститься и сварить тебе на завтрак пару яиц, вздохнула она.
Бен уселся, застегивая пуговицы на рубашке. Щеки его, гладко выбритые электробритвой, отливали синевой. В кабинете на работе он держал ещё одну бритву, с помощью которой наводил на щеках глянец после перерыва на ланч. В ожидании ответа Тони не сводила глаз со своего супруга — коренастого, широкоплечего и порой излишне напористого мужчины. Наконец он, не поворачиваясь, бросил через плечо:
— Да, свари. Только не делай тосты слишком тонкими.
— Тонкими? — переспросила Тони.
— Не пережарь их — я это имел в виду. — Он уже стоял у туалетного столика. Пару раз Тони слышала, как он разговаривал со своими секретаршами; тон был такой же — отрывистый и резкий. Даже слово «дорогая» звучала в его устах предельно деловито, а любая просьба означала приказание. «Пошел ты в задницу, скотина!» — подумала Тони.
Скотиной — в понимании Тони — её муж сделался, заполучив власть, точнее — подобравшись к ней вплотную. Нефтяной бизнес стремительно развивался, а Бен почувствовал это одним из первых, и теперь, подобно метеору, стремительно мчался по этому звездному небосклону. Тони частенько казалось, что он старательно подражает образу типичного магната, которые то и дело мелькают на телеэкранах. Между тем трещина в их отношениях, поначалу едва наметившись, в последнее время стала стремительно расти.
Бен тоже замечал это. Все это не было случайностью, побочным результатом его головокружительной карьеры. Нет, он сознательно и целенаправленно добивался задуманного, считая примерно так: что хорошо для него — хорошо и для Тони. А ответил он ей, не задумываясь, уже мысленно перенесясь в свой кабинет и нажав кнопку селектора внутренней связи. И тут же мозг его снова переключился — на те мысли, которые перебила Тони своим досадным вопросом.
— Бен, когда ты достигнешь самой вершины…
— Что?
Стоя перед зеркалом и расчесывая волосы, он перевел взгляд на её отражение; Тони, голая, сидела на кровати и пристально смотрела на него. Руки её взметнулись и поправили волосы, иссиня-черные и коротко подстриженные. Личико у неё было по-детски маленькое, и на нем выделялись огромные глазищи с длинными махровыми ресницами.
— Меня просто интересует, с кем ты будешь разговаривать, когда станешь пупом Земли — Великим магистром или самим Господом Богом? С компьютером разве что…
Бен отложил в сторону расческу — кстати, расческу жены — и, повернувшись, бесстрастно воззрился на Тони.
— Что-то ты сегодня рановато начинаешь.
— Понятно. — Она с улыбкой встала. Миниатюрная ладная фигурка. Осиная талия, круглые бедра, точеные ножки. Из-за тонкой талии груди Тони казались крупнее, чем были на самом деле. Бен, уже собравшийся было выйти из спальни, остановился, разглядывая её. Тони, покачивая бедрами, босиком направилась в ванную; она ощущала жгучий взгляд мужа на своих обнаженных ягодицах, но даже это её сейчас раздражало. Разве не правда, что он спутался с этой мымрой Элинор?
— Сейчас слишком рано, — проворчала она. — А когда ты возвращаешься домой — слишком поздно. Если же мне вдруг посчастливится застать тебя днем, то ты слишком занят. Именно это я и имела в виду.
— Что ж, значит, ты сама все понимаешь.
Несерьезно, снисходительно. Бен рассчитывал, что всегда сумеет обернуть дело шуткой. Дверь в ванну закрылась, щелкнула задвижка, и Бен скорчил себе в зеркало гримасу. Должно быть, Тони опять мучили боли в спине; они возникали периодически и были связаны, по мнению Бена, с врожденной неспособностью Тони произвести на свет ребенка. Так, во всяком случае, сказал ему врач. Вот нервишки и пошаливают… А ныть по поводу его вечной занятости просто глупо — не далее, как на прошлой неделе она сама согласилась, что, взлетев на такую высоту, он уже не должен отвергать новые, ещё более заманчивые предложения. Конкуренция была бешеная, и опередить соперников можно было только ценой колоссальных усилий, не щадя себя.
Про его связь с Элинор Тони не подозревала — во всяком случае, он тешил себя этой надеждой. Ну, флиртует он с ней иногда — это она знала… Бен призадумался. Он испытывал некоторую неловкость, обманывая Тони. Но держать себя в руках он не мог — уж очень соблазнительна была Элинор, и он был не в силах устоять перед её чарами. Элинор никогда не ныла, не шпыняла его — с ней ему было интересно, да и в постели она была неподражаема, изобретательна, без комплексов… Бен покачал головой, отгоняя прочь эти мысли, чтобы не чувствовать уколов совести.
В одном он, впрочем, был виноват перед женой. Уступил её навязчивому стремлению переехать в этот Богом забытый уголок Суссекса, тогда как их лондонский врач говорил, что, останься их в Лондоне, у Тони оставался бы шанс зачать ребенка, о котором так мечтали оба супруга.