Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Вячеслав Каликинский

Агасфер. Золотая петля. Том 2

Часть четвертая

Глава двадцать восьмая

Столичные волнения

(Москва, 1921 год)

Когда в июле 1921 года на стол комиссара по Амурской области Мейера Трилиссера положили докладную записку о пленении барона Унгерна, тот вместе с радостью человека, сумевшего после долгих мучений вынуть из тела долгое время мучавшую его болезненную занозу, испытал и немалое беспокойство.

Золото, опять золото… После того как атаман Семенов сумел буквально из-под носа большевиков ДВР умыкнуть не менее пяти тонн из золотого запаса рухнувшей империи, у Трилиссера уже была неприятная беседа и с Лениным, и со Сталиным. У комиссара и одновременно члена Дальбюро Российской коммунистической партии, одного из руководителей Государственной политической охраны ДВР, выполнявшей функции контрразведки, по-большевистски требовательно спрашивали о судьбе этого золота, количество которого сравнимо с золотым запасом солидного европейского государства. А также о том, как могли люди из ВЧК-ОГПУ, облеченные особым доверием народа, «прошляпить» столь весомый «кус»? И это при наличии голодающего населения? При наличии множества нужд молодой Советской республики?

О казне Азиатской дивизии сумасшедшего «самодержца пустынь» барона Унгерна всегда ходило много противоречивых слухов. Чекисты сумели внедрить в окружение барона нескольких своих людей, донесения поступали и от разведчиков командира партизанского соединения Петра Щетинкина [Командир партизанского движения в Сибири, участвовавший с первым полком добровольцев партизан Сибири в разгроме Врангеля и затем банд Унгерна. Полный георгиевский кавалер. По иронии судьбы был лично знаком с Унгерном еще со времен Первой мировой войны. С октября 1922 г. — начальник штаба войск ОГПУ Сибирского пограничного округа. Правительство коммунистической Монголии присвоило ему звание «железный Батыр». // https://ria.ru/20200807/1575478743.html ], последние месяцы буквально «висевшего на хвосте» Унгерна.

Многие из этих слухов были противоречивыми. Одни источники клялись, что барон «гол как сокол». Что метания его дивизии по Монголии, в том числе и через труднопроходимые места, исключали саму возможность наличия тяжело груженных обозов. Другие утверждали, что свою казну Унгерн — чтобы не обременяла в быстрых переходах — отдал на сохранение в один или несколько буддийский монастырей [На самом деле казна Дикой дивизии была отдана Унгерном на сохранение ламе Замзину Боло из крупнейшего монастыря Урги Хара — Байяна.].

Склоняясь к последней версии, большинство из советских руководителей и партийных вождей считало, что какую-то часть золота барон все же всегда держал под рукой. Так думал и сам Трилиссер. Именно поэтому он сразу же после беглого знакомства с донесением о поимке Унгерна дал срочную депешу Щетинкину: беречь барона как зеницу ока! Никаких «случайностей» при «попытке к бегству» или самосуда. В другой депеше, направленной полномочному представителю ВЧК по Сибири Ивану Павлуновскому, предписывался строжайший личный контроль за деликатным перемещением барона в Новониколаевск для последующих допросов и революционного суда. Никаких железных клеток на открытых железнодорожных платформах (поступали и такие предложения!), никаких угроз на неизбежность пролетарской кары от конвоя. Пульмановский вагон, усиленное питание и прозрачные намеки на справедливое советское правосудие, которое всегда учитывает искреннее раскаяние врагов и их готовность искупить свою вину перед государством рабочих и крестьян.

Тому же Павлуновскому ушла еще одна секретная депеша о тщательном подборе следователей, которые будут работать с Унгерном, и состава трибунала. Никакой спешки: ни в коем случае не торопиться рубить голову «золотоносной курочке»!

Трилиссер потребовал более обстоятельного доклада об обстоятельствах, предшествующих захвату барона, и в ожидании дополнительных рапортов и донесений предался мрачным размышлениям.

Через несколько дней сумасшедшего барона доставят в Новониколаевск и начнут допрашивать. Разумеется, главный упор в этих допросах следует сделать на золото: необходимо любой ценой вырвать у монгольского «нибелунга» признание о наличии этого золота и месте его хранения — но как?

Трилиссер не сомневался в том, что в сибирском Новониколаевске вполне достаточно опытных товарищей, готовых немедленно взять барона в крутой оборот и способных вырвать признание. Но вырвут ли? Унгер враг не простой, а со своей идеологией, к тому же бесконечно ненавидящий советскую власть. Сумеют ли местные «костоломы» — а других «следователей» в России, как втихомолку признавался сам себе комиссар, просто-напросто не осталось — подобрать к упрямому барону ключик? Ответ на это мог быть только один…

У Трилиссера было немного времени на то, чтобы поискать для Унгерна настоящих следователей, знатоков человеческих душ в Москве или Петрограде. Он не сомневался в том, что кого-нибудь из старорежимных истинных мастеров своего дела можно отыскать. Однако времени на то, чтобы «перековать» самих этих спецов и быть уверенным в том, что они будут искренне стараться для советской власти — увы, нет… И причина, как говорится, налицо: почти все царские правоохранителя если не пересажены или не «шлепнуты», то забились в глубокие щели и отнюдь не афишируют свою прежнюю профессию. Вытащить их несложно — но попробуй убедить, что возвращение к прежней «работе» не будет чревато для них опасными последствиями.

Комиссару отчего-то сразу вспомнился начальник Петербургской охранки полковник Герасимов [В 1905–1909 годах полковник А. В. Герасимов был начальником Петербургского охранного отделения. 25 октября 1909 году снят с должности, произведен в генерал-майоры и назначен генералом для поручений при министре внутренних дел по должности шефа жандармов, получал отдельные ревизионные поручения. В начале 1914 вышел в отставку с производством в генерал-лейтенанты. Во время Февральской революции был арестован, находился в заключении в Петропавловской крепости. Вскоре был освобожден под подписку о невыезде. В мае 1918 года знакомый предупредил его о возможном аресте, и Герасимов попытался покинуть Россию через Украину, однако был задержан на фильтрационном пункте и снова попал за решетку.]. Трилиссеру в свое время доводилось после собственных арестов бывать у него на допросах. Несмотря на классовую чуждость, Герасимов сумел произвести на него впечатление не только своей интеллигентностью, но и необыкновенным нюхом на малейшую ложь. Полковник — надо отдать ему должное — умел за короткий срок расположить к себе почти каждого подследственного. Сам себе комиссар мог признаться: возможно, только обилие работы у начальника охранки не дало в свое время Герасимову достучаться до него самого. И кто его знает — подержи его у себя полковник еще две-три недели…

Трилиссер поежился: такие воспоминания были чрезвычайно опасны: глядишь — и превратишься из несгибаемого борца с самодержавием в мягкотелого интеллигентишку…

Однако другого выхода комиссар пока не видел. Вызвав порученца, он продиктовал ему сверхсрочную депешу в Харьков: немедленно, с соблюдением секретности, доставить из местной тюрьмы в его распоряжение арестованного Герасимова. Конвою разговаривать с арестантом во время этапирования запрещалось.

Поговорю, попробую сагитировать поработать с Унгерном, решил он. Если согласится — можно пообещать отпустить его в Берлин, к жене, где она сумела обзавестись небольшой мастерской по пошиву дамского платья. Ну а в Подлипках [На секретной базе Коминтерна в подмосковных Подлипках (закодированной в документах под названием «База № 1») находилось производство специальной бумаги для документов, изготовлялись фальшивые паспорта и удостоверения, специальные чернила для их заполнения и другие подручные материалы.] быстренько сделают для бывшего начальника охранки новые документы и подберут рабоче-крестьянскую биографию. Не согласится полковник? Не добьется успеха [История умалчивает о том, добился ли Герасимов на допросах Унгерна успехов, однако уже через полгода бывший начальник Петербургской охранки генерал-лейтенант Герасимов с документами бывшего писаря Маштакова благополучно пересек границу РСФСР и воссоединился с женой, став ей верным помощником и ведя бухгалтерию портновской мастерской. Умер в Берлине в 1944 году, похоронен на православном кладбище Тегель.] — вернуть в тюрьму никогда не поздно! Главное — чтобы никто пока не знал, что комиссар намерен использовать для допроса врага такого же врага!

Чуточку повеселев от принятого решения, комиссар принялся разбирать груду накопившихся бумаг. Его работа была прервана резким звонком телефонного аппарата белого цвета, стоящего чуть в стороне от полудюжины обыкновенных, черных.

Это был не совсем обычный аппарат, и за все время работы в Совнаркоме Трилиссер мог по пальцам одной руки пересчитать, когда белый аппарат прямой связи издавал требовательную трель. Звонить по нему могли не более 4–5 человек, включая Ленина и Сталина.

Глядя на трезвонящий белый аппарат, комиссар почувствовал внезапную сухость во рту. Ленин? Но он болен, он в Горках, это Трилиссер знал абсолютно точно. Менжинский или… Сталин? Неужели кто-то из них так быстро отреагировал на его авантюристическую, прямо скажем, затею с бывшим начальником охранки? Кто мог донести? Порученец или кремлевский телеграфист?

С трудом проглотив слюну, Трилиссер откашлялся и нерешительно взял в руку белую трубку.

— Слушаю. Здесь Трилиссер…

— Здравствуйте, товарищ Трилиссер, — раздался в трубке глуховатый голос Сталина. — Что же ты не хвалишься своими успехами, дорогой товарищ? А? Поймал за хвост самого Унгенра и молчит, понимаешь…

— Здравствуйте, товарищ Сталин. Извините, не успел доложить. Жду доклада о деталях проведенной операции… Думаю, что…

— Это очень хорошо, что наши советские комиссары умеют думать, — мягко перебил Сталин. — Не знаю, правда, о чем, но я бы, на твоем месте, товарищ Трилиссер, подумал о том, как сообщить об этом нашему советскому народу. Оперативно, понимаешь, и так, как нужно! В «Правде», разумеется…

— Конечно, товарищ Сталин! Но дело в том, что точных подробностей захвата мне пока не предоставили, товарищ Сталин. Сначала сообщили, что барона связали и выдали красноармейцам свои же монголы. Потом пришла информация об операции, блестяще организованной полпредом ВЧК товарищем Павлуновским…

— Трудящиеся могут нас не понять, если им сообщат, что пойман один Унгерн, в то время как остальная его «гвардия» успела разбежаться. Я так полагаю, что надо сообщить о разгроме всей его банды, о захвате в плен его вояк — со знаменами и прочими причиндалами [Официально Сталин главным редактором «Правды» никогда не был, но в истории газеты сыграл значительную роль. По свидетельству ветеранов газеты, он зачастую принимал личное участие в написании редакционных статьях по вопросам особой важности.]. А ты как думаешь, товарищ Трилиссер?

— Совершенно согласен с вами, товарищ Сталин!

— Вот и хорошо, что согласен. Я, собственно, позвонил тебе по другому вопросу… Есть мнение, что к допросам барона Унгерна целесообразно подключить товарища Бокию. Ты понимаешь, товарищ Трилиссер, насколько важно вырвать у этого врага советской власти всю правду? По слухам, барон располагал значительными запасами золота, которое он очень постарается ни за что нам не отдавать!