Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Большой потерей для нашей литературы была гибель (утонул в Байкале в 1972-м) 35-летнего талантливейшего драматурга Александра Вампилова, автора пьес «Дом окнами в поле», «Утиная охота», «Старший сын» и др.

С нетерпением ждали мы выхода очередного номера «Нового мира» — лучшего журнала того времени. Там был напечатан роман Георгия Владимова «Три минуты молчания» и другие яркие произведения. Интересны были и материалы отдела критики, например, большая и очень глубокая статья Владимира Лакшина о «Мастере и Маргарите» Булгакова.

Среди трескучей соцреалистической халтуры возникали и другие яркие звезды: Юрий Казаков, Юрий Панкратов с его простыми и такими трогательными стихами:


Ты теперь не там живёшь
И не так живёшь.
Ты меня не так поймёшь,
Так и не поймёшь.

А как мы радовались, смеялись, повторяли как поговорки юмористические сценки из современной жизни: «Помнишь, у Райкина…», «Как это у Райкина?..», не подозревая, что Аркадий Райкин — замечательный чтец, а текст — остроумный, злободневный, смелый (иногда на грани допустимого в СССР) — принадлежит талантливому сатирику Михаилу Жванецкому, о котором Алла Пугачёва остроумно сказала: «Какой же он сатирик? Он сатир, сатирище!». Помню, мне удалось во время командировки в Ленинград выклянчить у администратора театра билет на вечер Райкина. Ни в напечатанной программке вечера, ни в самих выступлениях Райкина ни разу не была упомянута фамилия автора текстов — Жванецкого!.. И конечно, всё это если не с подачи, то наверняка при попустительстве Аркадия Райкина. В «Советском энциклопедическом словаре» (М., 1990) Аркадий Райкин, Герой Соц. Труда, лауреат Ленинской премии, объявляется «создателем остросатирических и лирических портретов», а Михаилу Жванецкому, действительному создателю этих образов, не нашлось места ни в этой энциклопедии, ни в «Литературном энциклопедическом словаре» (М., 1987). Справедливость частично восторжествовала: в «Российском энциклопедическом словаре» (М., 2001) Райкину отводится более скромная роль — «мастер мгновенного перевоплощения», и помещена небольшая статья о Жванецком.

Интересно было окунуться в мир иностранной литературы — и современной (Генрих Бёлль, Ханс Фаллада, Эрнест Хемингуэй), и древней (японские пятисложные танка и трёхсложные хдкку (мастером хокку был в XVII в. Мацуо Басё):


О, кленовые листья!
Крылья вы обжигаете
Пролетающим птицам.

или:


Я шла и шла
К голубой луне,
А она всё далёко.

Читая эти стихи, я вспомнил, что в детстве я тоже удивлялся: бегу, бегу мимо луны (спереди справа она, совсем близко!) и никак не могу её миновать.

Открытием был для меня испанский поэт Гарсиа Лорка, расстрелянный испанскими фашистами 19 августа 1936 г. Когда-то он написал пророческие стихи:


Ах, как матери моей мне жалко,
сына ей уж не увидеть.

И другие:


Когда я умру,
оставьте дверь на балкон открытой.
Мальчик ест апельсины.
(С балкона его я вижу.)
Жнец срезает колосья.
(С балкона его я слышу.)
Когда я умру,
оставьте дверь на балкон открытой.

(Пер. Роберта Похлебкина).

В творчестве Лорки очень сильны цыганские мотивы:


Начинается плач
гитары.
Разбивается
чаша утра.
Начинается плач г
итары.
(…)
О, гитара,
бедная жертва
пяти проворных кинжалов!

— это Гарсиа Лорка в переводе Марины Цветаевой.


Эти стихи переведены также Владимиром Вуличем:


Начинается плач
гитары.
Тихо разбились
Рассвета бокалы.
Начинается плач
гитары.

— этот перевод мне нравится больше цветаевского.

Стихи Лорки перекликаются со стихами Аполлона Григорьева «Цыганская венгерка»:


Две гитары зазвенев,
Жалобно заныли.
С детства памятный мотив,
Старый друг мой, ты ли?


Басан, басан, басана
Басаната, басаната,
Ты другому отдана
Без возврата, без возврата…

Листая страницы журнала «Иностранная литература», мы погружались в экзотический мир японской (Кабо Абэ, Акутагава) и латиноамериканской литературы — аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес, Маркесы — трое (!): перуанец Хосе, пуэрториканец Рене, колумбиец Габриэль Гарсиа — автор замечательного романа «Сто лет одиночества».

С большим интересом читали повести бразильского писателя Жоржи Амаду («Дона Флора и два её мужа» и другие). Особенно понравилась мне написанная с мягким юмором повесть «Старые моряки», перекликающаяся с романом Альфонса Доде «Тартарен из Тараскона». Советские литературоведы из всех западных (и наших) писателей делали «обличителей буржуазного строя». А герой Жоржи Амаду Васко Москозо — просто безобидный выдумщик, поэт в душе, вообразивший себя капитаном. И вдруг ему действительно пришлось командовать судном «Ита»! Всё шло хорошо, поскольку он «доверил» командование старшему помощнику. Однако по прибытии в конечный порт распоряжаться полагалось самому капитану. На все вопросы («На сколько швартовов зачаливать судно?», «Сколько бросать якорей?», «Сколько тросов?») он отвечал: «Все!». Погода стояла отличная, и все потешались над судном, туго спелёнутым, как младенец, и над его незадачливым капитаном. И вдруг налетела сильнейшая буря. Многие суда затонули или были унесены в открытое море. А «Ита» уцелела, и все восхищались прозорливым капитаном.

Жоржи Амаду был видным деятелем бразильской компартии, но затем выступил с заявлением в печати, где говорил, что своей работой в области литературы он надеется принести больше пользы, чем политической деятельностью. И стал автором замечательных повестей, глубоко человечных, отмеченных большим талантом.

Многие наши писатели тоже стояли, как и Амаду, перед выбором — литературная или политическая деятельность? Некрасов писал: «Мне борьба мешала быть поэтом, / Песни мне мешали быть бойцом». Скромничает: он преуспел в обоих видах деятельности. Написал замечательные произведения «Мороз, Красный нос», «Орина, мать солдатская»,

«Кому на Руси жить хорошо», многие его стихи стали песнями («Коробейники», «Тройка» и др.) Но, к великому сожалению, Некрасов преуспел и в политической деятельности, много сделал для возникновения и распространения революционных настроений среди молодёжи. Взывал: «Буря бы грянула, что ли? Чаша с краями полна». И она грянула в октябре 1917-го…

Любимой нашей газетой была «Литературная газета». В «застойные» 60-70-е её украшением была юмористическая 13-я страница, в частности сатирический образ писателя Евгения Сазонова — великого «душелюба и людоведа», шутки Пантелеймона Корякина:


[Застойные годы. Призывы на заводских плакатах]:

Выполним — перевыполним… Догоним — перегоним… Сделаем — переделаем… Добьёмся — перебьёмся…


Или вот ещё пародия на советскую журналистику:


С богатой добычей вернулся в родное стойбище охотник Черттезнаев. Каково же было удивление 60-летнего охотника, когда оказалось, что мех двух убитых им лисиц — искусственный! Это уже не первый случай отстрела в Якутии лисиц с искусственным мехом.


Огорчило изменение графика выхода «Литературной газеты» (вместо трёх — один раз в неделю). Даже стихами на это событие откликнулись:


Наш любимый старый орган
Так измучен, так издёрган,
Что ему, и в самом деле,
Трудно — трижды на неделе.
Если ж в немощи своей
Он не сможет раз в семь дней,
То рискует наш негодник
Превратиться в ежегодник.

В те годы, да и позднее велика была роль кино и телевидения. Это были и замечательные «серьёзные» фильмы («Летят журавли», «Иваново детство», «Андрей Рублёв», «Баллада о солдате», «Отец солдата»), и развлекательные фильмы и телесериалы («Гусарская баллада», «12 мгновений весны», «Место встречи изменить нельзя» и др.). Каждый новый фильм был событием. Жизнь на улицах замирала, все перед «голубым экраном». Главные герои — поручик Ржевский, Штирлиц со всеми их (и нашими) слабостями — становились близкими людьми и дали жизнь целой серии анекдотов.

Много и отличных зарубежных фильмов: английские («Мост Ватерлоо», «Оливер», «Мистер Питкин в тылу врага»), итальянские («Полицейские и воры», «Рим в 11 часов», «Закон и кулак», «Надежда»), польские («Пепел и алмаз», «Знахарь», «Потоп»), японские («Под стук трамвайных колёс», «Семь самураев»), индийские («Бродяга»), мексиканский сериал «Богатые тоже плачут» и много, много других.


А что читаю сейчас, на закате жизни? Как сказал профессор Реформатский, чем дальше, тем мемуарнее. С удовольствием читаю чужие мемуары, с ме́ньшим удовольствием — пишу свои. Каждый день читаем вслух с женой (у неё плохо со зрением, и она не может читать). Конечно, басни Крылова с его удивительно ярким, образным, живым языком (и ведь, это до Пушкина и Некрасова!), русскую поэзию от Пушкина, Лермонтова до Блока и Мандельштама. Но уж, конечно, не Маяковского. Но не потому, что он — певец р-революционности: не любил я его и в годы молодости, когда сам был правоверным комсомольцем. Я не мог принять его жёлтую кофту, «лесенку» стихов, громогласность, оголтелость, доходящую до кровожадности: